Он не кричал: Убивайте…

«Он не кричал: убивайте…»

Арчибальд Кронин

Источник: Кронин А. Дж. Ключи царства. Избранный фрагмент.

[Место действия: Китай, 1939 г.]

Она в спокойном ожидании смотрела на него. Он повернулся и посмотрел ей в лицо.

— Я только что пришел от господина Чиа. Война неизбежна. Уже много лет в этой провинции хозяйничал Вайчу. Как вам известно, он совершенно разорил крестьян налогами и поборами. Если они не платили, их деревни уничтожались, целые семьи вырезывались. Но при всей его жестокости купцам Байтаня всегда удавалось откупиться от него, — отец Чисхолм помолчал. — Теперь другой генерал движется с низовья Янцзы в нашу провинцию — генерал Наян. Говорят, он не так жесток, как Вай. Кстати, наш старый друг Шон перешел к нему. Наян желает взять провинцию Вая, то есть получить привилегию выжимать здесь соки из народа. Он войдет в Байтань. Откупиться от обоих невозможно. Откупиться можно только от победителя. Так что на этот раз они вынуждены будут драться.

Мария-Вероника слегка улыбнулась.

— Я знала почти все это и раньше. Но почему вы сегодня видите все это в таком зловещем свете?

— Может быть, потому, что война уже витает в воздухе, — он бросил на нее странно-напряженный взгляд. — К тому же это будет жестокая война.

Ее улыбка стала шире.

— Но ведь ни вы, ни я не боимся войны.

Наступило молчание. Фрэнсис не смотрел на нее.

— Конечно, я думаю и о нас, не защищенных здесь городскими стенами. Если Вай нападет на Байтань, мы окажемся в самой гуще драки. Но больше, чем о нас, я думаю о бедных, беспомощных и голодных людях. Я всем сердцем полюбил их. Они хотят всего- навсего, чтобы их оставили в покое, дали возможность мирно жить со своими семьями, трудиться на своей земле. Годами их угнетал один тиран. Теперь на сцене появился другой и поэтому им суют в руки ружья, да, да, в руки наших прихожан, машут флагами и кричат обычные в таких случаях лозунги: «Свобода! Независимость!» В них разжигают ненависть. А потом — так как два диктатора желают этого — эти несчастные создания набросятся друг на друга. А для чего? Когда бойня кончится, рассеется дым и смолкнет стрельба, их будут угнетать еще больше, на них наложат еще больше поборов, еще более тяжкое ярмо, — он вздохнул. — Так как же можно не грустить, думая о бедном человечестве?

Она пожала плечами и сказала несколько строптиво:

— Да вы просто пацифист. Но ведь, несомненно, бывают славные и справедливые войны? История доказала это. Моя семья сражалась в таких войнах не раз.

Отец Чисхолм долго не отвечал, гладя в окно. Когда же он, наконец, повернулся к ней, морщины вокруг его глаз стали резче. Медленно, с усилием священник сказал:

— Как странно, что вы сказали это именно сейчас, — он помолчал, избегая ее взгляда. — Наша небольшая беда здесь только отголосок гораздо большей беды, — он с громадным трудом заставил себя продолжать. — Господин Чиа через специального курьера получил сообщение от своих деловых компаньонов в Сэньсяне. Германия вторглась в Бельгию и вступила в войну с Францией и Англией.

Некоторое время оба молчали. Мария-Вероника изменилась в лице, но стояла с высоко поднятой головой, напряженно застыв. Наконец Фрэнсис сказал:

— Другие тоже скоро узнают об этом. Но мы не должны допустить, чтобы это как-то отразилось на нас здесь, в миссии.

— Да, не должны, — ответила она машинально, словно взгляд ее был устремлен куда-то далеко, за тысячи миль отсюда.

Первый симптом раскола проявился через несколько дней: это был маленький бельгийский флажок, наспех вышитый нитками на кусочке шелка и демонстративно укрепленный в окне спальни сестры Марты. В тот же день она поспешила пораньше прибежать из амбулатории. Сгорая от нетерпения, сестра Марта вошла в дом сестер и закудахтала от нервического удовольствия. Наконец-то она дождалась того, чего ждала всей душой, — наконец-то пришли газеты! Это была «Интеллидженс», ежедневная американская газета, которая выходила в Шанхае и приходила в миссию нерегулярно, пачками, приблизительно раз в месяц.

Поспешно, дрожащими от нетерпения руками, полная мрачных предчувствий, сестра Марта разорвала упаковку. С минуту она торопливо переворачивала страницы, затем испустила вопль негодования.

— Что за чудовища! О Боже мой, это невыносимо!

Она настойчиво, не поднимая головы от газет, поманила рукой сестру Клотильду, которая только что быстро вошла в комнату, влекомая сюда той же магнетической силой.

— Смотрите, сестра! Они в Лувене, — собор разрушен, вдребезги разнесен снарядами. А Метриё — это десять километров от моего дома — сровняли с землей.

— О Боже милостивый! Такой прекрасный, такой процветающий город!

Объединенные общим бедствием, обе сестры склонились над газетами, прерывая чтение восклицаниями ужаса.

— Даже алтарь разбит! — Марта ломала руки. — Метриё! Я ездила туда с отцом в высокой повозке, когда была совсем маленькой семилетней девчушкой. Какой там базар! В тот день мы купили двенадцать серых гусей. Они были такие жирные… такие великолепные… а теперь…

Клотильда с широко раскрытыми от ужаса глазами читала о битве на Марне.

— Они убивают наших храбрецов! Такая бойня! Такая подлость!

Хотя старшая сестра уже вошла в комнату и спокойно уселась за стол, Клотильда не замечала ее присутствия, но Марта уголком глаза видела ее. Задыхаясь от негодования, тыча пальцем в газету, она дрожащим голосом призывала сестру Клотильду:

— Посмотрите-ка сюда, сестра Клотильда: «Из достоверных источников сообщается, что немецкие захватчики вторглись в монастырь в Лувене. Абсолютно достоверные источники подтверждают тот факт, что много невинных детей было безжалостно перебито».

Клотильда была бледна, как слоновая кость.

— Во время франко-прусской войны было то же самое. Они бесчеловечны. Неудивительно, что эта американская газета уже называет их гуннами, — последнее слово она прошипела.

— Я не могу позволить вам говорить в таких выражениях о моем народе.

Клотильда, захваченная врасплох, быстро повернулась, опираясь на оконную раму. Но Марта была наготове.

— Ваш народ, преподобная мать? Я бы на вашем месте не слишком гордилась этим народом. Жестокие варвары. Убийцы женщин и детей.

— Немецкая армия состоит из джентльменов. Я не верю этой вульгарной газетишке. Это неправда.

Марта подбоченилась. Ее резкий голос крестьянки скрипел от возмущения.

— А то, что эта «вульгарная газетишка» сообщает о безжалостном вторжении вашей джентльменской армии в маленькую миролюбивую страну, это правда?

Преподобная мать теперь была бледнее Клотильды.

— Германия должна иметь свое место под солнцем.

— Поэтому она грабит и убивает, разрушает соборы и базарные площади, куда я ездила девчонкой… потому что она хочет и солнце, и луну… жадная свинья…

— Сестра!

Полная достоинства даже в волнении, старшая сестра встала.

— Существует в этом мире такая вещь, как справедливость. Германия и Австрия всегда были обделены. И не забывайте, что в этот момент мой брат сражается, чтобы выковать новую судьбу Тевтонии. Поэтому, как ваша начальница, я вам обеим запрещаю произносить клеветнические слова, которыми вы сейчас осквернили свои губы.

Наступило тягостное молчание, потом она повернулась, чтобы уйти из комнаты. Когда Мария-Вероника дошла до двери, Марта закричала:

— Однако ваша замечательная судьба еще не выкована. Союзники выиграют войну.

Преподобная мать подарила ее холодной сострадательной улыбкой и вышла из комнаты.

Вражда усиливалась, раздуваемая слухами, что просачивались в отдаленную миссию, которая сама находилась под угрозой войны. Хотя француженка и бельгийка никогда не питали особой приязни друг к другу, теперь они стали закадычными друзьями. Марта покровительствовала слабенькой Клотильде, заботилась о ее здоровье, поила лекарством, чтобы унять ее мучительный кашель, выбирала ей лучшие куски. Вместе, не таясь, они вязали митенки и носки для посылок храбрым раненым. Через голову преподобной матери они говорили о своих возлюбленных странах, эти разговоры сопровождались множеством вздохов и намеков, причем обе старались, о, очень старались, не сказать ничего оскорбительного. Потом Марта с подчеркнутой значительностью говорила:

— Пойдем помолимся за исполнение наших желаний.

Мария-Вероника переносила все это в гордом молчании. Она тоже молилась за победу. Отец Чисхолм часто мог видеть рядом три лица, поднятые вверх в молитвенном экстазе, но молились они о противоположных победах, а его мучили заботы и тревоги о насущном, он следил за наступлениями и отступлениями войск Вая, слышал о всеобщей мобилизации, которую провел Наян, и молился о мире… о сохранности своих людей… и о достаточном количестве пищи для детей…

Вскоре сестра Клотильда начала обучать свой класс пенью «Марсельезы». Она делала это потихоньку, когда Мария-Вероника была занята в мастерской корзинок на другом конце миссии. Ученики, склонные к подражанию, быстро усвоили песню. Однажды утром, когда преподобная мать, которая теперь находилась в постоянном напряжении и уставала, пересекала усадьбу, из окон класса Клотильды вырвались звуки французского национального гимна, дети распевали его во все горло под аккомпанемент разбитого пианино.

«Allons, enfants de la patrie…»[53]

На мгновение Мария-Вероника приостановилась, как бы споткнувшись, потом лицо ее застыло в суровой непреклонности. Она собрала все свои силы и пошла дальше с высоко поднятой головой.

Однажды днем, в конце месяца, Клотильда опять занималась в своем классе. Дети, уже исполнившие ежедневную «Марсельезу», заканчивали урок катехизиса. Сестра Клотильда, следуя недавно введенному ею обычаю, сказала:

— Теперь, дорогие ребята, встаньте на колени и помолимся немножко за храбрых французских солдат.

Дети послушно опустились на колени и повторили за ней три раза «Богородица Дева, радуйся».

Клотильда уже собиралась дать им знак, чтобы они встали, как вдруг с ужасом увидела преподобную мать, стоявшую сзади нее. Мария-Вероника была спокойна и весела. Смотря через плечо сестры Клотильды, она обратилась к детям:

— А теперь, дети, будет только справедливо, если вы скажете такую же молитву за храбрых немецких солдат.

Клотильда, ставшая серо-зеленой, повернулась к ней. Казалось, она сейчас задохнется.

— Это мой класс, преподобная мать.

Мария-Вероника игнорировала ее.

— Ну же, милые дети, за храбрых немцев, — «Богородица Дева, радуйся, благодатная Мария…»

Грудь Клотильды вздымалась, в нервическом оскале обнажились узкие зубы. Судорожно она занесла руку и ударила преподобную мать по лицу.

Наступила полная ужаса тишина. Клотильда разразилась слезами и, рыдая, выбежала из комнаты. В лице Марии-Вероники не дрогнул ни один мускул. С той же милой улыбкой она сказала детям:

— Сестра Клотильда больна. Вы видели, она наткнулась на меня. Я закончу урок. Но сначала, дети, три «Богородицы» за немецких солдат.

Когда молитва закончилась, она невозмутимо села за стол и открыла книгу.

В этот вечер, неожиданно войдя в амбулаторию, отец Чисхолм застал врасплох сестру Клотильду, которая отмеривала себе щедрую дозу хлородина. Услышав его шаги, она быстро обернулась и чуть не уронила полную мензурку, щеки ее залил болезненный румянец. Эпизод в классе довел ее нервное напряжение до предела. Заикаясь от волнения, Клотильда извинилась:

— Я принимаю немного для желудка. У нас так много тревог в последнее время.

Он понял по мензурке и по ее замешательству, что она употребляла лекарство как снотворное.

— Я бы не злоупотреблял им, сестра. В нем много морфия.

Когда она ушла, Фрэнсис запер пузырек в шкафчик с ядами. Он стоял в пустой амбулатории, терзаясь тревогой и страхом перед опасностью, которая нависла над ними здесь, угнетенный абсолютной ненужностью той далекой ужасной войны, и вдруг почувствовал, что его заливает волна гнева на бессмысленную затаенную вражду этих женщин. Некоторое время отец Чисхолм надеялся, что все образуется, но этого не произошло. Внезапно решившись, он сжал губы. В тот день после уроков Фрэнсис послал за тремя сестрами. Его лицо было необычно суровым.

Оставив их стоять перед своим столом, он заговорил медленно, выбирая слова, и слова его были горьки:

— Ваше поведение в такое время, как сейчас, меня чрезвычайно огорчает. Это должно прекратиться. У вас нет для этого никакого оправдания.

Наступило недолгое молчание. Клотильду затрясло. Она ринулась в бой.

— Но у нас есть оправдание, — она пошарила в кармане своей одежды и сунула ему в руку изрядно помятый кусок газеты. — Прочтите это, прошу вас. Это писал кардинал.

Отец Чисхолм внимательно изучил вырезку и медленно прочел ее вслух.

Это был отчет о заявлении кардинала Аметта, сделанном им с кафедры собора Нотр-Дам в Париже: «Возлюбленные братья, товарищи по оружию и доблестные союзники Франции! Всемогущий Бог на нашей стороне. В прошлом Бог помог нам стать великой страной, он опять поможет нам в час нашей беды. Бог стоит рядом с нашими храбрыми солдатами на поле битвы. Он делает их оружие сильным и направляет его на врага. Бог охраняет Своих детей. Бог дарует нам победу…»

Фрэнсис прервал чтение. Он не мог дальше читать. Все застыли в молчании. Голова Клотильды тряслась от нервного торжества, лицо Марты выражало упорство и одобрение. Но Мария-Вероника оставалась непобежденной. Она решительно вынула из черного полотняного мешка у пояса аккуратную газетную вырезку и развернула ее.

— Я ничего не знаю о предвзятых мнениях какого-то французского кардинала. Но вот здесь совместное обращение к германскому народу архиепископов Кёльна, Мюнхена и Эссена.

Холодным надменным голосом она прочла: «Возлюбленный народ нашего отечества, Бог с нами в этой правой борьбе, которая была навязана нам. Поэтому приказываем вам во имя Бога сражаться до последней капли крови за честь и славу нашей страны. Бог в Своей премудрости и справедливости знает, что мы правы, и Бог даст нам…»

— Достаточно!

Стараясь овладеть собой, Фрэнсис прервал ее. Душу его волнами заливали гнев и отчаяние. Здесь вот, перед ним, была квинтэссенция человеческой злобы и лицемерия. Чувство бессмысленности и безнадежности жизни вдруг овладело им и придавило его.

Он продолжал сидеть, подперев голову рукой, потом тихо сказал:

— Одному Богу известно, как Ему надоели эти вопли, взывающие к Нему.

Фрэнсис резко встал и начал ходить по комнате, весь во власти охватившего его волнения.

— Я не могу опровергать противоречия кардиналов и архиепископов при помощи других противоречий. Да я и не возьму на себя смелость делать это. Я — никто, ничтожный шотландский священник, сидящий в дебрях Китая, где вот-вот разразится бандитская война. Но неужели вы не видите всего безумия и всей низости войны? Мы — Святая Католическая Церковь, да и все великие церкви христианского мира, оправдываем эту войну. Мы идем дальше — с лицемерной улыбкой и апостольским благословением мы освящаем эту войну. Мы посылаем миллионы наших верных сынов, чтобы их калечили и убивали, чтобы увечили их тела и души, чтобы они убивали и уничтожали друг друга. Умрите за свою страну, и все простится вам! Патриотизм! Король и император! С десяти тысяч кафедр гласят: «Отдайте Кесарево Кесарю…» — он резко оборвал свой монолог, крепко стиснув руки, затем продолжил свою речь. Глаза его горели.

— В наше время нет кесарей, есть только финансисты и политики, которые хотят получить алмазные копи в Африке и каучук в порабощенном Конго. Христос проповедовал вечную любовь. Он проповедовал братство людей. Он не кричал, взойдя на гору: «Убивайте, убивайте! Кричите о своей ненависти и вонзайте штыки в тела своих братьев!» И это не Его голос звучит в церквах и высоких соборах сегодняшнего христианского мира, но голос приспосабливающихся и трусов, — его губы дрожали.

— Как, заклинаю я вас именем Бога, которому мы служим, как можем мы приходить в эти чужие страны, в страны, которые мы называем языческими, и иметь дерзость обращать их народы в веру, которую мы сами опровергаем каждым нашим поступком? Нечего удивляться, что они глумятся над нами. Христианство — религия лжи! Религия классов, денег и национальной ненависти! О, эти проклятые войны! — словно задохнувшись, Фрэнсис остановился, пот выступил у него на лбу, глаза потемнели от боли.

— Почему церковь не ухватится за представившуюся ей возможность? Ведь это такой благоприятный случай, чтобы оправдать свое звание супруги Христовой. Вместо того, чтобы заниматься подстрекательством и проповедовать ненависть, закричать в каждой стране устами ее священников и епископов: «Брось оружие! Не убий! Мы приказываем вам не воевать!» Да, это вызвало бы преследования и привело бы ко многим смертным казням. Но это сделало бы их мучениками, а не убийцами. Эти мертвые украшали бы наши алтари, а не оскверняли бы их, — он понизил голос, в его осанке появилось какое-то пророческое спокойствие.

— Церковь поплатится за свою трусость. Змея, вскормленная на груди, в один прекрасный день ужалит эту грудь. Утверждать власть оружия — значит навлечь на себя гибель. И может наступить такой день, когда громадные военные силы вырвутся на свободу и повернут оружие против церкви, развратят миллионы ее детей и загонят ее — робкую тень — обратно в римские катакомбы[54].

Когда Фрэнсис кончил, стояла мертвая тишина. Марта и Клотильда опустили головы, словно они были тронуты против своей воли. Но Мария-Вероника с оттенком высокомерия, характерным для давних дней их раздоров, посмотрела на него холодным ясным взглядом, блистающим жестокой насмешкой.

— Это было в высшей степени впечатляюще, отец… достойно тех соборов, которые вы порицаете… Но разве ваши слова не пустой звук, если вы не живете в соответствии с ними… здесь, в Байтане?..

Кровь прилила к его лицу и быстро отхлынула. Он ответил ей без гнева:

— Я строго запретил всем до одного моим прихожанам участвовать в той безнравственной войне, которая грозит нам. Я заставил их поклясться, что они со своими семьями придут в миссию, когда начнутся беспорядки. За все последствия я беру ответственность на себя.

Все три сестры смотрели на него. Что-то слегка дрогнуло в холодном неподвижном лице Марии-Вероники. Но когда они гуськом выходили из комнаты, отец Чисхолм понял, что они не примирились. Он вдруг содрогнулся от непреодолимого страха. У него было странное ощущение, что время остановилось и колеблется, пытаясь удержать равновесие, в ожидании того рокового, что может произойти.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Solve : *
24 × 11 =