Тема антимилитаризма в русской литературе начала двадцатого столетия

Опубликовано От Геннадий Гололоб

Тема антимилитаризма в русской литературе начала двадцатого столетия
Гололоб Г.А.
Утром 28 июля 1914 года, ровно через месяц после убийства в Сараево эрцгерцога Австро-Венгрии Франца Фердинанда, правительство этой страны уведомило сербского посланника в Вене об объявлении войны Сербии. В ответ на призыв в армию австрийцев, началась мобилизация также и в четырех приграничных военных округах Российской империи. С 29 по 31 июля министерства иностранных дел крупнейших европейских держав пытались не допустить эскалации конфликта. К сожалению, их усилия ни к чему не привели, так что 1 августа немецкий посланник в Петербурге объявил, что Германия, находящаяся в союзе с Австро-Венгрией, объявляет войну России. 3 августа Германия объявляет войну также и Франции, на что Великобритания реагирует тем же, став на сторону Франции. Наконец, 6 августа в состоянии войны оказались Россия и Австро-Венгрия. Позже в эту войну были вовлечены и другие страны (Черногория, Турция, США), причем не только европейские (Япония).
Так началась Первая мировая война, уничтожившая четыре большие империи на политической карте старого мира. Первые месяцы конфликта показали невозможность быстрой победы ни у кого из участников этой мировой катастрофы, уровень жестокости которой поражал воображение. По существу, если бы Россия не отказалась от своей мобилизации, возникший конфликт можно было бы уладить без тяжелых последствий. Но этого не случилось, и войну не удалось остановить в самом ее зародыше. Оказалась невыясненной мотивация самого убийства, которое стало формальной причиной развязывания этой войны, поскольку оно вполне могло быть спровоцировано австрийской стороной. А повод для этого был достаточный, поскольку Франц Фердинанд стремился объединить под властью Австро-Венгрии всех «южных славян» (сербов, хорватов, боснийцев, словаков) Балканского полуострова.
Вся крайняя глупость и одновременно жестокий сарказм этой войны состояли в том, что все страны, принявшие в ней участие, оправдывали ее необходимость благородным мотивом «защиты своего Отечества». В реальности же каждая страна-участница преследовала здесь свои геополитические интересы и, прежде всего, на Балканском полуострове. Так, Россия неоднократно подтверждала свое желание завладеть черноморскими проливами Босфор и Дарданеллы, а Австро-Венгрия стремилась подчинить сербов и хорватов. Германия же поставила перед собой цель расширить свои владения на Ближнем Востоке, для чего ей нужен был крепкий тыл на Балканах. Такова были хищническая подоплека призыва каждого правительства к своему народу о «спасении нашей Родины от врагов».
Если антимилитаристами времени окончания Второй мировой войны принято считать известных ученых, то во время Первой мировой войны в этой роли выступили, прежде всего, не менее известные писатели, которых просто шокировало то, что столь страшную катастрофу фактически развязала самая культурная страна Европы – Германия, родина Гете, Моцарта и Канта. Данная статья призвана осветить тему антимилитаристской тенденции в русской литературе времен Первой мировой войны. Хотя каждый из великих деятелей русской культуры этого направления относился к мировой войне своеобразно, данный аспект их литературной деятельности все же содействовал формированию негативной оценки, данной, в конечном счете, общественным сознанием этому трагическому событию.
Удивительное молчание литераторов последующее времени
До недавнего времени в постсоветском литературоведении господствовало ошибочное мнение о том, что Первая мировая война занимала очень скромное место не только в памяти русского народа, но и в литературном творчестве духовной его элиты. Почему-то молчаливо предполагалось, что ведущие представители русской литературы тех дней пренебрегли своим творческим призванием и нравственным долгом – быть совестью нации — и беззастенчиво обошли стороной столь страшную катастрофу, как мировая война. Напротив, они были обязаны не только описать те ужасы, которые принесла с собой эта война всем народам, но и выразить определенное отношение к ее целям и необходимости. Причем кроме их сделать это было некому, поскольку тому, что принято называть «русским обществом», в военных условиях уже было не до какого-либо осмысления значения этой войны или ее бессмыслицы.
Неудивительно, что негативная оценка этой для России по своей сути надуманной войны, питаемой узким национализмом всех участвующих в ней стран, пришла в голову простых людей лишь после ее окончания. Не даром, в статье Л. Андреева «Крестоносцы» (1915), как с любовью он именовал русских офицеров, говорилось, что даже на втором году войны сами непосредственные ее участники не знали толком, за что воюют. Известный полководец А.А. Брусилов также отмечал, что народ совершенно не понимает причины и цели этой войны, «выходило, что людей вели на убой неизвестно из-за чего, то есть по капризу царя» (Брусилов А.А. Мои воспоминания. М., 1963. С. 83). Но ведь почти вся русская армия того времени состояла из этих неграмотных крестьян, сменивших плуг на винтовку.
Поскольку в реальности отечественная литература военных лет не молчала, а старалась отразить духовный опыт российской интеллигенции в кризисное для страны время, нас и удивляет факт почти полного отсутствия современных исследований на тему отношения  этой интеллигенции к Первой мировой войне. И это при всем обилии милитаристских произведений и их литературоведческих оценок, прославляющих подвиги русских чудо-богатырей в этой войне (см. напр. военную прозу А. Куприна или философское обоснование теории «справедливой» войны И. Ильиным). Действительно, даже вышедших в недавнее время литературоведческих исследований на эту тему весьма мало (см. напр. Вильчинский В.П Литература 1914-1917 годов // Судьбы русского реализма начала XX века / Под ред. К.Д. Муратовой. М., 1972), но и те, которые имеются, порой весьма тенденциозны (Цехновицер О. Литература и мировая война 1914-1918 гг. М., 1938).
Это плохо гармонирует с тем, русские писатели той поры достаточно много писали о войне (см. Л. Андреев, М. Волошин, 3. Гиппиус, М. Горький, Д. Мережковский), а некоторые даже были ее очевидцами или непосредственными участниками (напр. В. Брюсов, А. Толстой, М. Пришвин, И. Шмелев, С. Черный). Например, Ф. Степун, непосредственно участвовавший в боевых действиях артиллерийский офицер, опубликовал в «Северных записках» свой философско-автобиографический роман «Из писем прапорщика-артиллериста» (1916). Также большую ценность как свидетельства очевидца имеют воспоминания С. Федорченко (см. Федорченко С. Народ на войне. М., 1990).
«Письма» Ф. Степуна, сближаясь с публицистикой Л. Андреева, М. Волошина, Д. Мережковского, преследовали цель показать, что знание войны передается не только через изображение, но и через чувства очевидцев. Описывать ужасы войны писателю мало, ему нужно ее как-то объяснить себе или вместить в себя. Сам Степун не справился с этой задачей, но зато ее четко поставил перед собой: «И пусть мне не говорят, что причина этого противоречия в том, что мое отрицание войны поверхностный интеллигентский рационализм, что я в душе ее приемлю…» (Степун Ф. Из писем прапорщика-артиллериста. С. 46).
Другие писатели не были участниками или очевидцами (напр. в качестве военных корреспондентов), но все равно быстро откликнулись рядом беспокойных публикаций, по крайней мере, на отдельные отрицательные стороны этой войны. Так, социальная зоркость молодого В. Маяковского проявилась в его новосатириконских «Гимнах», созданных в 1915 году, которые были направлены против тех, кто мог спокойно спать «не тревожась картиной крови… и тем, что пожаром мир опоясан». Первая мировая ускорила обогащение тех, кто к ее началу имел «первичный» капитал и всякого рода спекулянтов, что критиковал также Д. Бедный и И. Бунин (см. последнего «Старуха» -1916). Но это большей частью была критика лишь незаконных издержек этой войны, а не ее самой.
Конечно, некоторые исследователи этого периода русской литературы отмечали факт некоего пренебрежительного отношения советских и российских писателей к этой войне, будто они пытались просто забыть о ней (см. напр. Чубаков С.Н. Слово и оружие (К проблеме антивоенной традиции в русской классической литературе). Минск, 1975; Геллер М. Литература периода Первой мировой войны // История русской литературы: XX век: Серебряный век / Под ред. Жоржа Нива. М., 1995. С. 603-609). Да, этот послевоенный шок имел некоторое место в русской литературе последующего времени. Недаром в России, потерявшей в этой войне свыше семи миллионов человек, нет ни одного памятника павшим в Первой мировой войне. И, конечно, же ни у кого из последующих поколений литераторов не было желания изучать эту по сути позорную страницу истории «своего» отечества. Но эту тенденцию все же нельзя назвать доминирующей. Мало того, можно отметить устойчивую антимилитаристскую традицию в творчестве, по крайней мере, части ведущих русских писателей той поры.
Два этапа в освещении войны русскими литераторами
Начало войны было воспринято многими русскими деятелями культуры воодушевленно. Общечеловеческий пацифизм и христианские нормы морали, присущие антивоенной публицистике Л. Толстого, прозвучали лишь в рассказе Семена Павловича Подъячева «Дезертир» (1915). Убежавший с фронта человек объяснял свое нежелание подчиняться начальникам, пославшим стрелять его в неведомых германцев, тем, что всем людям следует слушаться Бога, который не приказывал «людей бить». Нетрудно предположить, как могли отозваться слова этого мужика, искренно не понимавшего, зачем он должен был идти кого-то убивать, в сердцах тех тысяч русских солдат, которые стояли перед угрозой смерти уже второй год. Очевидно, что во время войны пацифизм входил в неразрешимое противоречие со смыслом пребывания солдат и офицеров в окопах.
Но откровенная критика этой бессмысленной войны начала появляться лишь тогда, когда перед Россией стала реальная угроза поражения. Кстати, здесь коренится историографический парадокс: к войне пропал общенародный интерес именно тогда, когда она перестала быть для России наступательной, перейдя в стадию оборонительной. Все российские люди внутренне осознали, что они просто заслуживают такой поворот событий и увидели в этом поражении провиденциальную руку Творца всего этого мира, в целом, и человеческой истории, в частности. У русских солдат и офицеров опустились руки не из-за большевистской или германской пропаганды антимилитаристских идей, а из-за горького и, к сожалению, запоздалого осознания того, что они оказались в роли простого средства в руках царизма, использующего его для достижения своих сугубо меркантильных целей.
Исключением из этого правила можно назвать только публицистическое творчество Леонида Андреева. Так, в своей статье «Отечество» (1914) он пророчески писал: «Излишек национально-сгущенного самочувствия хорош только при защите, когда слабому приходится отстаивать свою самобытность перед лицом сильнейшего, но при нападении с широкими целями он вреден» (Андреев Л. В сей грозный час. Статьи. СПб., 1915. С. 98). Великий писатель первым осознал опасность того, как легко высокоморальный патриотизм может перейти в узколобый национализм, а потом и в оголтелый шовинизм. Конечно, только фанаты предпочитают вести любую войну «до победного конца», люди же здравомыслящие не пренебрегают любой подходящей возможностью для ее окончания.
Вскоре появилась первая тревожная публикация по поводу «того факта, что в одной только России объявление войны не привело к общественно-правительственной консолидации». В 1916 году на страницах «Русской мысли» прозвучал сигнал о коренном переломе общественного сознания: «Пути правительственные и общественные не слились. Как и до войны, они остались параллельными» (Изгоев А. Общество, власть, бюрократия // Русская мысль. 1916. № 10 (П). С. 112). Но наиболее ярко сказал о последствиях военного поражения один Л. Андреев в статье «Горе побежденным!» (1916). С этого времени в русской литературе стало доминировать стремление не столько давать нравственную оценку жестокости войны, сколько обсудить любой способ ее скорейшего завершения. Об этом, например, свидетельствуют очерки скромного репортера войны С. Кондурушкина, побывавшего в Армении, только что освобожденной от турок (см. Кондурушкин С.С. Вслед за войной. Очерки Великой европейской войны (август 1914-март 1915) Пг., 1915; Федорченко С. Народ на войне. Фронтовые записи. Киев, 1917). В них выражена не только идея о бесчеловечности войны, но и призыв к прекращению многолетней вражды в этой стране.
Неслучайно, именно во второй половине войны у солдатской массы накопилась усталость от боевых действий, усилились антивоенные настроения, упала дисциплина и возросла реальная угроза разложения армии. Остановить это разложение не смогла даже введенная летом 1917 года смертная казнь на фронте, о чем с болью писали П. Сорокин и В. Ропшин (Б. Савинков). Вскоре в одной из статей П. Сорокина прозвучала новая социально-этическая задача: «Активная, напряженная защита страны до установления справедливого мира» (Сорокин ПА Пути к миру // Воля народа. 1917. 29 апреля). Конечно, в этом деле сыграли свою роль и тайные масонские связи, активно готовившие Февральскую революцию 1917 года. Начавшийся пересмотр системы ценностей к концу войны был осмыслен в статьях А. Блока «Интеллигенция и революция» и П.И. Новгородцева «О путях и задачах русской интеллигенции».
Многообразие отношений русских литераторов к мировой войне
Все началось с того, что «беспримерная катастрофа» И.А. Бунина поставила многих русских писателей перед необходимостью сформирования по этому вопросу личной позиции. Конечно, этот призыв был воспринят каждым представителем русской интеллигенции по-разному. Некоторых бывших друзей эта война поссорила, дружеские узы других, наоборот, еще сильнее скрепила. Но никого фактически не оставила равнодушным, хотя и не все из них сразу поняли, за что людям нужно было идти воевать.
Если Максим Горький занял антимилитаристскую позицию с первых дней этой ужасной войны, видя в ней основное препятствие для русской революции (см.: Епанчин Ю. Л. Максим Горький и журнал «Летопись» в годы Первой мировой войны // Освободительное движение в России. Саратов, 2001. Вып. 19), то Леонид Андреев пришел к прямо противоположному выводу, ожидая от этой войны превращения в мировую революцию. Неудивительно, что между двумя этими писателями одно время велась довольно напряженная полемика (см. напр. реакцию Андреева на статью Горького «Две души», опубликованную в декабрьском выпуске антимилитаристского журнала «Летопись» за 1915 год).
Одним словом, если для поэтов-идеалистов война представлялась «вселенским делом» (Вяч. Иванов) на пути к миру без войн, то революционеры и большевики видели в ней лишь промежуточный этап в классовой борьбе. Некоторые писатели с течением времени изменили свое отношение к этой войне. Даже в феврале 1918 года, вспоминая  свои прежние оптимистические убеждения о войне, Андреев не подвергал их осуждению: «И при всем том, что моя жизнь кажется мне уже погибшей и безнадежно конченой, я не хотел бы вернуться ко времени до катастрофы. И будь сейчас 1914 год и завись от меня решение: быть или не быть войне со всем последующим, я с дрожью и сказал бы: да будет! Ибо я не был обманутым позолотою тех дней, и тупая духота старого докатастрофичного мира была не менее мучительна и убийственна, нежели острое безумие и отчаяние самой катастрофы» (Андреев Л.  S.O.S. Дневник (1914–1919). Письма (1917–1919). Статьи и интервью (1919). Воспоминания современников (1918–1919) / Ред. и вступ. ст. Р. Дэвиса и Б. Хеллмана. М.; СПб., 1994, с. 33). Разумеется, такой подход шел в разрез с большевистским призывом к «поражению своего правительства» во имя победы всемирной революции, поскольку «пролетарии не имеют своего отечества». Большевики фактически спекулировали на этой войне, желая ее превращения в революцию. Противостоя этой тенденции, Л. Андреев все же призывал народ «не разлюбить Шиллера, не перестать читать Канта, не забыть Лассаля и Маркса».
В первые дни войны перед литераторами стал вопрос об их отношении к войне, об их творческом долге в условиях войны. С каких позиций следовало описывать эту войну, про которую, как выразился Владимир Даль, «легко слушать, да не дай Бог ее видеть»? Нравственных, социальных, классовых, идейных? Если историков интересовало, что увидено современниками, то для писателей было важнее, что ими было прочувствовано. И хотя осознание многими литераторами последствий начавшейся 19 июля 1914 года трагедии произошло не сразу, их пророческий пафос присутствовал в самом начале (А. Блок, А. Белый, М. Волошин, Вяч. Иванов, В. Ходасевич и другие). Впервые против человека было использовано химическое оружие, мощные чудовища-танки, падающие с неба бомбы, необычайная плотность огня, что заставило писателей переоценить прежние представления о жестокости.
И если уж сострадать воинам, то абсолютно всем или только «своим»? А почему только воинам, ведь страдали от войны также пленные, беженцы и гражданское население оккупированных стран Европы (Армения, Бельгия, Польша). Примером растущего сочувствия горю провожающих на фронт близких стала обычная для военного лихолетья сцена — проводы на фронт, отмеченная А. Блоком («Петроградское небо мутилось дождём…»), С. Есениным («По селу тропинкой кривенькой…»), М. Цветаевой («Белое солнце и низкие, низкие тучи…»). Что думал уходящий на фронт солдат-крестьянин? Конечно то, что оставлял без кормильца своих родных и домашних. Вскоре этот солдат будет обстрелен настолько старательно, что начнет подумывать о том, что же с ним будет после окончания этой жестокой бойни, если случайно он выживет.
Но первым, как никто другой, ощущает бесчеловечность войны мать, потерявшая сына. В художественном воплощении материнского горя многие поэты испытали влияние некрасовской лирики и особенно ее шедевра «Внимая ужасам войны…», созданного во время Крымской кампании 1853-1856 гг. Сугубо женское восприятие войны рождало ощущение, а затем и осознание нравственных противоречий войны. Показательно, что в поэзии и прозе этого времени не встречаются образы жестокости по отношению к врагу. Примером истинно материнского гуманизма является эмоциональный поэтический рассказ Н. Тэффи «Белая одежда» (1914), повествующий о трех девах различных народов.
Должен ли писатель молчать, как полагала 3инаида Гиппиус, или же бить в набат, как считал Леонид Андреев? Надо ли ему успокаивать читателя или же отстраниться от происходящего? Об этой сложной нравственной дилемме писал Дмитрий Мережковский, утверждавший, что уйти от войны — быть может, больший грех, чем вместе со всеми участвовать (Мережковский Д.С. Война и религия // Невоенный дневник. 1914-1916. Пг., 1917. С. 176). Следует отметить, что писатели времен войны ощущали свой долг перед обществом, которое ждало от них моральной поддержки, четкого призыва к действиям. И эти народные ожидания им нельзя было просто так предать, обойдя вниманием. Неудивительно, что публикация статей 3. Гиппиус «В наши времена» и Л. Андреева «Пусть не молчат поэты» вызвала большой общественно-литературный резонанс.
Сложными были и отношения между Максимом Горьким и Викентием Викентьевичем Вересаевым, которые первоначально были друзьями. Когда Вересаев, испытавший горечь не одной войны в качестве полевого врача, разделенный с Горьким фронтом Гражданской войны, написал в Крыму роман “В тупике” (1922), Горький прислал ему письмо, в котором сообщал: “Читал “В тупике”. Здесь эту книгу хвалили за ее “контрреволюционность”, мне она дорога своей внутренней правдой, большим вопросом, который Вы поставили перед людьми так задушевно и так мужественно”. Неслучайно, этот роман Вересаева в 1930-е годы беспощадно изымался из всех библиотек. Развела друзей сталинская эпоха, сделавшая Горького другим человеком. Как пишет В.В. Вересаев: “Он стал полнейшим диктатором всей русской литературы. Цензура вычеркивала всякие сколько-нибудь отрицательные отзывы о его произведениях, даже таких плохих, как “Клим Самгин”».
В этот период, как известно, Горький своими статьями стал подводить “нравственную” платформу под репрессивную политику 1930-х годов. Русский писатель-демократ Вересаев не мог более оставаться в дружеских отношениях с таким человеком. После окончательного возвращения Горького в СССР В. Вересаев более ни разу не встретился с ним до самой его смерти. По воспоминаниям В.М. Нольде, он однажды задумчиво сказал, что при встрече не подал бы пролетарскому писателю руки. Так завершились отношения двух русских писателей, оказавшихся по разные стороны баррикад великой и трагической эпохи.
Война очень скоро научила и солдат, и их родных, оставшихся в тылу, ценить простую мирную жизнь. Показательны характеры героев в рассказе И. Шмелёва «Развяза». Еще до войны у бабки Настасьи умер муж, а с ее началом ушел единственный сын Василий. И остались они вдвоем с невесткой, ожидая весточек с фронта, несмотря на то, что до войны их солдат сильно пил, ругал их и буянил дома? А сам солдат? А солдат, чем дольше он был рядом со смертью, тем больше начинал ценить своих родных. И он в одном из своих писем даже признался им: «Ворочусь — по-другому у нас будет». Суть начинающегося переосмысления ценностей выразила А. Ахматова в стихотворении 1915 г. (Ахматова АА. Собрание сочинений: В 2-х т. М., 1990. Т. 1. С. 73):
«Думали: нищие мы, нету у нас ничего,
А как стали одно за другим терять,
Так, что сделался каждый день
Поминальным днем, Начали песни слагать
О великой щедрости Божьей
Да о нашем бывшем богатстве».
Конечно, литературная деятельность русских писателей если не ориентировались, то находились под некоторым влиянием антимилитаристского творчества их зарубежных коллег (здесь следует напомнить, что Россия вошла в эту войну позже остальных участников — в 1915-м году). Например, в своем стихотворении «Поздно заполночь пели тогда» (1916) немецкий драматург и поэт Бертольд Брехт (1898-1956) высказался о Первой мировой войне кратко, но метко (цит. в переводе В. Корнилова):
«Поздно заполночь пели тогда
Телеграфные провода
Об убитых, оставшихся нА поле…
Тихо было тогда и у них и у нас.
Только матери, не жалея глаз,
И у них, и у нас плакали».
Уже со школьных лет Брехт выразил отрицательное отношение к только что начавшейся войне. Лучшим его антимилитаристским стихотворением является «Легенда о мертвом солдате» (1918). Во второй половине 1920-х годов он начинает свое сотрудничество с коммунистами, так что его произведения становятся известны также и в Советской России. И эта тенденция видна в творчестве многих зарубежных писателей, самыми известным из которых были: Анри Барбюс, Сомерсет Моэм, Ричард Олдингтон, Андре Моруа, Эрих Мария Ремарк, Герман Гессе, Эрнест Хемингуэй. В 1920-30-е гг. их произведения активно переводились на русский язык, издавались и пополняли библиотеки как частных лиц, так и различных эмигрантских общественных организаций.
Единственный выигрыш в войне – это её конец. Так считает полковник Фрилей, один из героев романа Рея Бредбери «Вино из одуванчиков». Вспоминая свою службу, он говорит, что на войне «никто никогда ничего не выигрывает», все только проигрывают. А кто проиграет последний, «тот просит мира». Полковник рассказывает о том, что помнит лишь вечные проигрыши, поражения и горечь. Война никогда ничего не даёт, она только забирает. Забирает родных, друзей, дом, смысл в жизни, счастье, любовь, образует в душе пустоту, а на теле – раны. Война ломает людей, погружая их всех в огромное, общее несчастье.
Правда, нам следует отметить тот факт, что большинство антимилитаристских художественных произведений зарубежных авторов возникло уже в послевоенное время (да, и как иначе, если сами их авторы воевали). Например, роман Э.М. Ремарка «На западном фронте без перемен» был опубликован в 1929 году (кстати, в русском переводе он вышел на год раньше). Сам автор назвал его «попыткой рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал ее жертвой, даже если и спасся от снарядов». Именно после публикации этого романа, а также романов «Смерть героя» Р. Олдингтона (1929) и «Прощай, оружие!» Э. Хемингуэя (1929) в западной литературе получил распространение термин «потерянное поколение». Впервые этот термин употребила американская писательница Гертруда Стайн. Раньше этого времени появились следующие антимилитаристские произведения: рассказ Жоржа Дюамеля «Жизнь мучеников» (1917), роман   Бернгарда Келлермана «9 ноября» (1920), роман Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка» (1922), роман Джосефа Кесселя «Экипаж» (1923), роман Арнольда Цвейга «Трагедия унтера Гриши» (1927), роман Сомерсета Моэма «Эшенден» (1928).
Но негативное отношение к войне было присуще не только некоторой части либеральной интеллигенции, прежде всего, деятелям литературы, поэзии и искусства. Евгений Замятин в своей повести «На куличках» (1914) описывает общенародное отношение к любой войне со стороны крестьян на примере одного персонажа:
«А у капитана Нечесы несчастье: солдат Аржаной пропал, вот подлец, каждую зиму сбегает… Который настоящий да хороший мужик – тот, если за сохой походил да землю нюхнул, так уж вовек этого духу земляного не забудет. Должно быть, что и с Аржаным вот так. Пошлют Аржаного, скажем, за водой на ротной Каурке, — он таким гоголем по улице прокатит, что мое почтение. Или лопату сунут Аржаному в лапы: опять комья так и летят, яма – сама собой строится. И так вот со всяким хозяйственным делом. А поставили его в строй, — он и рот разинул. Сущее с ним горе капитану Нечесе: мужичина Аржаной здоровенный-правофланговый, а стоит, рот разиня, вот ты и делай с ним, что хочешь…
— Аржано-ой! Ты что чучелом таким стоишь, оглобля? О чем задумался? Что у тебя в башке? А кто его знает, что: словами-то и не сказать, пожалуй. Должно быть, росное, весеннее утро, пашни паром курятся, лемех от земли жирный, сытый землею, а в небе – жаворонка. И будто, вот, в пустельге в этой, в жаворонке, вся механика-то и есть. И все дерет Аржаной голову кверху, все рот разевает: а нету ли, мол, жаворонки той самой наверху?
— Аржаной, балаболка, штык ровняй, по середней линии, аль не видишь?
Глядит Аржаной на штык — ишь ты, солнце-то на нем как играет – глядит и думает:
«Вот ежели бы да, например, из эстого штыка — да лемех сковать. Ох, и лемех бы вышел – новину взодрать, вот бы!»» Очевидно, будь в те времена русская армия вольнонаемной, никто бы из крестьян туда не пошел по своей воле. В этом и состоит значение современной альтернативной воинской службы.
Познавая человека в экстремальной ситуации, русская литература военных дней сосредоточила внимание не столько на том, как ее герой владеет ружьем, а на его человечности, спрятанной под серой шинелью. В итоге солдат выглядит не как человек с ружьем, а как человек, вынуждено оказавшийся с ружьем, труженик, против своей воли оставивший нужное «домашнее дело: луга, пашни, скот, недостроенные избы». Поэтому и высшая правда для него состояла не в войне, а, как выразился Ф. Степун, «в родной земле и в привычном труде».
А вот мнение о войне известного русского философа Николая Александровича Бердяева. В ней он призывал увидеть символику того, что происходит в духовной действительности. По его мнению, «война происходит в небесах, в иных планах бытия, в глубинах духа, а на плоскости материальной видны лишь внешние знаки того, что совершается в глубине. Природа войны, как материального насилия, чисто рефлективная, знаковая, символическая, не самостоятельная. Война не есть источник зла, а лишь рефлекс на зло, знак существования внутреннего зла и болезни» (Бердяев Н.А. Мысли о природе войны // Бердяев Н. Судьба России. Опыты по психологии войны и национальности. М., 1918. С. 179-180).
При этом Бердяев считал, что крайний национализм и другие пороки Россия унаследовала от гордой своими достижениями Германии. По мнению другого русского философа, Сергея Николаевича Булгакова, вера в Запад, которая доминировала среди русской интеллигенции со времен Петра I, рухнула, и теперь ей предстоит «духовное возвращение на родину», прежде всего к религии, к православию (Булгаков С.Н. Война и русское самосознание (Публичная лекция). М, 1915. С. 42). Правда, все эти философы предпочли оправдывать насильственные меры борьбы с «новым язычеством», присущим Германии, поэтому и верили в то, что результатом войны должна быть именно физическая победа религии над духовным обожествлением человека. В стихотворении В. Брюсова «Последняя война» (1914) было даже предсказано рождение нового мира, существующего без угнетения и каких-либо войн. Но снова-таки достигнуть этой цели предполагалось только путем достижения полной победы в этой войне (Брюсов В. Семь цветов радуги. М., 1916. С. 100).
Духовный анализ возникновения предпосылок европейского милитаризма дал в своем творчестве В.В. Розанов. Одним из главных зол предвоенной Европы он назвал секуляризацию европейской культуры. Этой же темы коснулся и В. Эрн, который писал, что разрыв с христианством начался еще в эпоху Возрождения, когда богословие, философия и естественные науки стали развиваться изолированно друг от друга (Эрн В. Время славянофильствует. Война, Германия, Европа и Россия. М., 1915. С. 31). По мнению Вяч. Иванова, в период Просвещения место религиозного фундамента европейской культуры заняли материализм и позитивизм. Человек стал надеяться не на Бога, а на науку и технический прогресс. Вера в собственные силы человека привела к созданию религии человекобожия, когда человек обожествлял самого себя (Иванов Вяч. Вселенское дело // Русская мысль. 1914. № 12. С. 100). Этот призыв вернуться к религии был бы намного полезней, если бы предполагал истинную ее суть, состоящую в христианском пацифизме.
Но самым реалистичным из всех русских философов был Ф. Степун, испытавший все ужасы войны на собственном опыте. Он ясно подчеркнул значимость этического начала в решении вопросов о войне: «О если бы кто-нибудь из пламенных защитников войны с национально-культурной точки зрения должен был бы взять на свою единоличную ответственность все эти молодые жизни, если он своею волею должен был бы заморозить дыханием смерти все эти молодые жизни и навек задушить все эти звонкие голоса, то, я уверен, в мире не нашлось бы ни одного защитника войны. Потому она только и возможна, что все ее ужасы решительно никем не переживаются, как ужасы, причиняемые мною — тебе» (Степун Ф. Из писем прапорщика-артиллериста. С. 45). Действительно, только общечеловеческое моральное сознание было способно образумить все воюющие стороны.
Отечественная литература 1914-1918 гг. изобразила войну как явление, которое буквально «перевернуло» человека, сделавшего первый выстрел в себе подобного. Поэтому русская литература военных лет не стала на путь умиленного изображения наигранного героизма, а передала ожесточенность войной (С. Федорченко, Б. Савинков), растушую озлобленность на офицеров (Ф. Степуп). Отношение к убийству человека «воинов по призванию» и «воинов по необходимости» стало одной из главных тем в романе Б. Тимофеева «Чаша скорбная». Спор кадрового офицера капитана Преснякова с офицером запаса поручиком Гжибовским, которого мучил вопрос, можно ли людей газами травить, выявил несовместимость вопросов этического характера с прагматикой войны.
Наивное оживление, царившее в начале войны, быстро исчезало, поскольку реальность внесла изменения в отношение к войне, едва стали возвращаться домой первые раненые. Кому-то суждено было умирать дома, на глазах самых близких людей. К числу лучших рассказов о первых жертвах мировой войны относятся рассказы М. Пришвина, К. Тренёва, И. Шмелева и других писателей, достоинства которых — не в изображении страданий ставших калеками хлебопашцев, а в передаче негативного воздействия войны — отчуждения от привычного труда, отрешенности от мирных забот.
В цикле рассказов и очерков «Суровые дни» И. Шмелёва были представлены угасающий интерес к жизни, быстро улетучившийся оптимизм первых дней войны и безысходная тоска, день и ночь грызущая душу. В повести И. Шмелёва «Это было» (1919), посвященной Первой мировой  войне, автор открывает читателю свое болезненное   состояние: «Пьяная смерть разделывала надо мной канкан. Я приходил то в отчаяние, то в безумный ужас… пытался задавиться на ремешке от брюк и терял сознание… проклинал и молился…» (Шмелёв И.С. Собр. соч. : в 5 т. Т. 7. М.: Русская книга, 1999. с. 4), но война продолжала неумолимо терзать его сконфуженный рассудок. Этот негативный взгляд на военную реальность, которому стал приоткрываться глубинный смысл происходящего, отличает не только прозу И. Шмелёва. Он характерен для запечатлевших тыловую повседневность повести Л. Андреева «Иго войны», рассказов и очерков В. Муйжеля и М. Пришвина, лирики Н. Клюева.
Наконец, нам следует отметить в числе явного антимилитаристских деятелей русской культуры той поры Максимилиана Александровича Волошина. Летом 1914 года, будучи уже известным поэтом и художником М.А. Волошин уехал в Дорнах (Швейцария), где вместе с единомышленниками более чем из 70 стран (в том числе Андрей Белый, Ася Тургенева, Маргарита Волошина и др.) начал строить храм святого Иоанна, символ братства народов и религий. ‎Когда 28 июля этого года в Европе началась война, М. А. Волошин написал письмо Военному министру России Сухомлинову с отказом от военной службы и участия «в кровавой бойне».
В январе 1915 года М. А. Волошин переехал в Париж, где написал антимилитаристский сборник стихов «Anno mundi ardentis. 1915» («В год пылающего мира»). Общая тональность сборника – чувство катастрофы мирового масштаба, неприятие войны как безумия народов. В Париже также были написаны статьи М. А. Волошина, посвященные погибшим на войне поэтам, художникам, музыкантам, ученым и опубликованные в газете «Биржевые ведомости» с июня 1915 по март 1916 года («Жертвы войны», «Литература 1915 г.», «Шарль Пеги», «Франция и война» и др.).
Ниже мы выделим трех выдающихся русских писателей того времени (М. Горького, Л. Андреева и М. Булгакова), чтобы понять, как тема войны преломилась в их личной жизни и творчестве.
Отношение к войне Максима Горького
В популярных изданиях, описывающих творчество Максима Горького (1868-1936), нередко высказывалась мысль о том, что его антимилитаризм имел сугубо заказной характер, поскольку Первая мировая война была не на руку большевикам. Советская власть стремилась прекратить эту безумную войну с целью низложения царского, а потом и «временного» правительства. Однако, это мнение следует признать слишком поверхностным, поскольку в антимилитаризме Горького всегда было место не только пролетарской или классовой, но и общечеловеческой морали. И хотя в последние свои годы он проявлял некоторый компромисс с этим настроением, по большому счету его чувствительная к людской беде душа не признавала никакого насилия.
Конечно, Максим Горький (подлинные его имя и фамилия — Алексей Максимович Пешков) известен, прежде всего, как большевистский писатель, но стал он таковым лишь с ноября 1905 года, когда вступил в Российскую социал-демократическую рабочую партию. Да и в последующее время он не всегда сходился во мнениях с вождями Октябрьской революции. Неудивительно, что всемирно известным он стал благодаря не своим политическим взглядам, а необычному литературному таланту. По крайней мере, уже к 1910-м годам имя Горького стало одним из самых популярных в Российской империи, а затем и в Европе.
Важно отметить, что отец Алексея был сыном разжалованного в солдаты офицера Савватия Пешкова. В своей первой автобиографии 1897 года, написанной по просьбе литературоведа С.А. Венгерова, Максим Горький так писал об этом: «Отец — сын солдата, мать — мещанка. Дед со стороны отца был офицером, разжалован Николаем Первым за жестокое обращение с нижними чинами. Это был человек настолько крутой, что мой отец с десятилетнего возраста до семнадцати лет пять раз бегал от него. Последний раз отцу удалось убежать из семьи своей навсегда, — он пешком пришел из Тобольска в Нижний и здесь поступил в ученики к драпировщику» (Горький А.М. Полное собрание сочинений, т. 23, с. 269). Неудивительно, что в автобиографических произведениях Горького этот его дед (был и другой) предстает перед читателем в образе некоего монстра, которым можно пугать непослушных детей. Все это свидетельствует в пользу того, что негативное отношение к насилию могло сложиться у Горького даже в раннем подростковом возрасте.
12 декабря 1887 года Алексей Пешков после беспорядочного чтения пессимистической литературы (он тщательно изучил сочинения таких философов-идеалистов, как Ницше, Гартман, Шопенгауэр) пытается покончить с собой, но, к счастью, лишь простреливает себе легкое. За попытку самоубийства Казанская духовная консистория отлучила Пешкова от Церкви на четыре года. Летом 1888 года Алексей Пешков начал свое знаменитое четырехлетнее «хождение по Руси». За эти годы ему удалось в целом переболеть учением Ницше о сверхчеловеке, хотя оно навсегда оставило в его мировоззрении и творчестве отчетливые следы крайнего индивидуализма.
По протекции Владимира Короленко с 1893 года начинающий писатель публикует очерки в приволжских газетах, а через несколько лет становится постоянным сотрудником «Самарской газеты». Вышедший в Петербурге первый двухтомник Горького «Очерки и рассказы» (1898) имел небывалый успех и в России, и за рубежом. В следующем году дебютант приезжает в Петербург, где встречает столичные овации. Так началась литературная слава великого пролетарского писателя. В 1900 году Горький вступил в издательское товарищество «Знание» и десять лет был его идейным руководителем.
Теперь нам следует упомянуть разгон мирной манифестации 1905 года, организованной священником Георгием Гапоном и радикально изменившей дальнейшую жизнь Горького. Хотя писатель и принимал активное участие в событиях 8-9 января 1905 года, до сих пор его роль в них так и не нашла своего внятного исторического описания. Известно, что в ночь на 9 января писатель вместе с группой интеллигентов посетил председателя кабинета министров С.Ю. Витте, чтобы предотвратить готовящееся кровопролитие. Но откуда он мог знать, что это кровопролитие произойдет?
Историки предполагают, что шествие рабочих, которое изначально планировалось, как мирная демонстрация, было спровоцировано властями, чтобы ужесточить правительственные меры по пресечению революционной деятельности. Примечательно, что когда в столице было введено военное положение, на квартире Горького укрывался ведущий лидер рабочего движения Г.А. Гапон, которого, впрочем, подозревали в тайном сотрудничестве с жандармерией. Не исключено, что как сам Гапон, так и состоящий с ним в дружеских отношениях Горький, оказались жертвами этого сотрудничества, поскольку его участники преследовали в нем совершенно разные цели. Возможно, Горький и его товарищи подозревали кровавый исход данной манифестации и попытались повлиять на царя, чтобы избежать никому не нужного кровопролития мирных граждан.
Так или иначе, но с группой товарищей Максим Горький участвовал в шествии рабочих к Зимнему дворцу и стал свидетелем разгона мирной демонстрации. В этот же день он написал воззвание «Ко всем русским гражданам и общественному мнению европейских государств», в котором обвинил министров и Николая II «в предумышленном и бессмысленном убийстве множества русских граждан». Во многом благодаря Горькому, Николай II получил свое прозвище «Кровавый», авторитет монархии в глазах народа был подорван навсегда, а «буревестник революции» обрел статус стойкого борца за народное счастье.
Как видим, Горький, самым негативным образом воспринявший расстрел мирной демонстрации, все же стал на революционный путь борьбы с царизмом. В том же году вернувшись в Москву из тюремного заключения, Горький в большевистской газете «Новая жизнь» опубликовал свои «Заметки о мещанстве», в которых осудил «достоевщину» и «толстовство», называя проповедь непротивления злу и нравственного совершенствования мещанским морализаторством. А во время декабрьского восстания 1905 года московская квартира Горького стала центром, куда свозилось оружие для повстанцев.
После подавления московского восстания из-за угрозы нового ареста в начале 1906 года Горький эмигрировал в Америку. Через полгода он покинул США и поселился на основе Капри (Италия), где прожил до 1913 года. Туда к нему приезжал в гости Владимир Ильич Ленин, с которым писатель познакомился на 5-м (Лондонском) съезде РСДРП и с тех пор вел переписку. В это время Горький становится одним из основных идеологов «богостроительства» — интеллигентного движения, отстаивающего возможность строительства коммунизма на основе христианской  морали (см. Плеханов Г. В. О так называемых религиозных исканиях в России. «Исповедь» М. Горького как проповедь «новой религии» // Об атеизме и религии в истории общества и культуры. М: Мысль, 1977, с. 254). В 1909 году он помогает участникам этого течения содержать школу на острове Капри для рабочих. В религиозном вопросе Горький расходился с Лениным, у которого слово «Бог» в любых интерпретациях вызывало только ярость. Кроме того, Горький не принимал ленинский лозунг о необходимости установления даже временной «диктатуры пролетариата». Поэтому в то же время Горький написал антибунтарскую повесть «Исповедь», вызвавшую своим конформизмом раздражение Ленина.
В 1913 году с объявлением политической амнистии Горький возвращается в Петербург. С первых дней Первой мировой войны он занимает антимилитаристскую, интернационалистическую позицию. По его мнению, эта война разъединяла между собой не только людей, но и революционеров. В списке сотрудников созданного им антимилитаристского журнала «Летопись» числились писатели и поэты самых разных направлений: Бунин, Тренев, Пришвин, Луначарский, Эйхенбаум, Маяковский, Есенин, Бабель и другие. В это же время им была написана вторая часть его автобиографической прозы «В людях» (1916).
Февральскую революцию 1917 года Максим Горький воспринял благоприятно. Правда, в основанной им 18 апреля этого же года петроградской газете «Новая Жизнь», он выступил против продолжения участия России в империалистической войне и за объединение всех демократических сил с целью удержания социальных и политических завоеваний Февральской революции. Горький осуждал эту войну как «бессмысленную бойню», разоблачая стремление Временного правительства довести войну до победного конца. В ответ представители буржуазного лагеря обвинили его в «шпионаже» и «измене родине».
Отстаивая социальные завоевания Февральской революции и осуждая реакцию консервативных сил, выступающих против политики Временного правительства, основанная Горьким газета «Новая жизнь», тем не менее, вступила в полемику и с большевиками, выдвинувшими на повестку дня вопрос о вооруженном восстании и проведении социалистической революции. Поэтому Горький выступил против восстания 4 июля, начавшегося под влиянием большевистской пропаганды. Писатель был убежден, что морально необразованная Россия не готова к социалистическим преобразованиям, так что восстание пролетариата будет потоплено в море крови совершенно напрасно. По его мнению, «самый страшный враг свободы и права — внутри нас», а «наша жестокость и весь тот хаос тёмных, анархических чувств» воспитаны в душе человеческой «бесстыдным гнетом монархии, ее циничной жестокостью».
Из-за данных разногласий с Лениным, Октябрьскую революцию писатель встретил прохладно. Горький ходатайствовал перед большевиками за арестованных и приговоренных к казни. Еще за неделю до Октября в статье «Нельзя молчать!» он призывает большевиков отказаться от вооруженного «выступления», боясь, что «на сей раз события примут еще более кровавый и погромный характер». Неудивительно, что после Октября «Новая Жизнь» во главе с Горьким стала оппонентом новой власти. В ноябре 1917 года Горький писал, что «Ленин…считает себя вправе проделать с русским народом жестокий опыт, заранее обречённый на неудачу» (Горький М. Вниманию рабочих. «Новая жизнь», № 177, 10 ноября 1917 г. // «Несвоевременные мысли» и рассуждения о революции и культуре. М: Интерконтакт, 1990, С. 84).
Газета выступила с критикой «издержек» революции, ее «теневых сторон», насильственных методов осуществления социальных преобразований в стране — культивирования классовой ненависти, террора, насилия, «зоологического анархизма» темных масс. Одновременно Горький защищает забытые в вихре революции высокие гуманистические идеалы социализма, идеи демократии, общечеловеческие ценности, права и свободу личности. Он обвиняет вождей большевиков в уничтожении свободы печати, в «авантюризме», «догматизме», «нечаевщине», «деспотизме» и т.д.
В этой же газете Горький опубликовал цикл очерков о событиях 1917-1918 годов, где нарисовал страшные картины одичания нравов в охваченном красным террором Петрограде. В 1918 году очерки вышли отдельным изданием «Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре». Газета «Новая жизнь» тут же была закрыта властями как контрреволюционная, но самого Горького из-за его большого международного авторитета не тронули. «Несвоевременные мысли» с их честными, критическими оценками событий первых послереволюционных лет в следующий раз были изданы в СССР только 70 лет спустя, в 1988 году.
Горький, одухотворенно мечтавший о «новых идеальных людях» и пытавшийся создать их романтический образ в своих произведениях, не принял революцию, поскольку был поражён ее жестокостью и беспощадностью, например, когда, несмотря на его личное заступничество перед Лениным, были расстреляны великий князь Павел Александрович и весьма одаренный поэт Николай Гумилёв. Горький финансировал собственные издательские проекты, много занимался благотворительностью, высылал материальную помощь бедствующим литераторам, провинциальным учителям, ссыльным, часто совсем незнакомым людям, обращавшимся к нему с письмами и просьбами.
На фоне растущего красного террора все более углублялось скептическое отношение писателя к возможности «строительства социализма и коммунизма» в России. Его авторитет среди лидеров РСДРП начал падать, особенно после ссоры с всесильным комиссаром Петрограда Г.Е. Зиновьевым. Против него была направлена драматическая сатира Горького «Работяга Словотёков», поставленная в петроградском Театре народной комедии в 1920 году и сразу же запрещенная прототипом главного героя. В 1920 году благодаря Горькому возникла Центральная комиссия по улучшению быта учёных (ЦЕКУБУ), которая занималась распределением продовольственных пайков. Это помогло петроградским научным работникам пережить эпоху «военного коммунизма».
После расстрела 26 августа 1921 года выдающегося русского поэта Николая Степановича Гумилёва писатель стал задумываться об отъезде за границу. Не видя никаких перспектив для своего творчества, Максим Горький 16 октября 1921 года покидает Россию. Сначала он живет в Финляндии, Германии и Чехословакии, а в 1924 году поселяется на вилле в Сорренто (Италия). Положение его в этом время оставалось двойственным: с одной стороны, он довольно резко критиковал советскую власть за нарушение свободы слова, а с другой – отрицал монархический идеал русской политической эмиграции. Весной 1922 года Горький написал открытые письма А. И. Рыкову и Анатолю Франсу, где выступил против суда в Москве над эсерами, который был чреват для них смертными приговорами. Получившее резонанс письмо напечатала немецкая газета «Vorwärts», а также ряд русских эмигрантских изданий. Ленин охарактеризовал письмо Горького как «поганое» и назвал его «предательством» друга.
В это же время были написаны связанные между собой единой сюжетной линией «Рассказ о необыкновенном» и «Отшельник», где Горький единственный раз в своем творчестве обратился к теме Гражданской войны в России. Октябрьская революция и последующая Гражданская война предстают в книге событиями всеобщего упрощения, плоской рационализации и деградации, метафорами низведения явлений необыкновенного и гуманного — к обыденному, примитивному, скучному и жестокому. В 1925 году Горький закончил роман «Дело Артамоновых» и начал работу над грандиозной эпопеей «Жизнь Клима Самгина» — о русской интеллигенции в переломный период русской истории. Несмотря на то, что это произведение осталось незавершенным, многие критики считают его центральным в творчестве писателя.
В 1928 году на празднование своего 60-летия по приглашению самого И.В. Сталина Горький возвращается на Родину, где ему устраивают показной прием. 28 мая после семилетней эмиграции писатель остановился в Москве на Тверской улице в квартире своей первой и единственно законной жены Екатерины Пешковой, возглавлявшей тогда Комитет помощи политзаключённым — единственную легальную правозащитную организацию в СССР. Все это время Горький находится под жесткой опекой ГПУ, возглавляемого Г.Г. Ягодой. Секретарь Горького П.П. Крючков, который был подопечным Ягоды, ведет все его издательские и денежные дела, стараясь изолировать писателя от советской и мировой общественности, поскольку Горькому далеко не все нравилось в «новой жизни». Поэтому в СССР Горький не остался, и осенью уехал обратно в Италию. В 1929 году Горький второй раз приезжает в СССР и 20-23 июня посещает Соловецкий лагерь особого назначения, который, из-за радикальной смены курса правительства, «оказывает» на него благоприятное впечатление. Тем не менее, 12 октября 1929 года Горький уезжает обратно в Италию.
С 1928 по 1933 годы Горький сезонно меняет свое место жительство: зиму и осень проводит в Италии, а весну и осень – в СССР. Окончательно вернулся в СССР он лишь 9 мая 1933 года. При этом он оказался обманут Иосифом Виссарионовичем Сталиным. Сталин обещал Горькому, что он и дальше сможет проводить зиму в Италии, чего всегда желал писатель, однако вместо этого ему предоставили большую дачу в Тессели (Крым), где он был вынужден находиться в холодный сезон с 1933 по 1936 годы. С этого времени в Италию Горького больше не выпускали. Неудивительно, что в 1934 году Горький выступает как соредактор книги «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина», которую Александр Солженицын охарактеризовал как «первую книгу в русской литературе, воспевающую рабский труд» (Солженицын, А. И. Архипелаг ГУЛАГ, 1918-1956. [В 3 кн.], Ч. III-IV: опыт художественного исследования. М.: Астрель, 2009, с. 49-51).
В мае 1934 года при загадочных обстоятельствах погибает его любимый сын Максим. Сына Горького, любившего выпить, оставили пьяным в лесу его собутыльники, как выяснилось позже, — сотрудники ГПУ, где он простудился и умер. Оказывается, это убийство организовал сам Ягода, влюбленный в жену-красавицу сына писателя. Эта смерть окончательно подточила силы больного отца, заподозрившего во всем этом недоброе. В конце концов, 18 июня 1936 года тот же Ягода на подмосковной даче, в Горках, угощает великого писателя отравленными конфетами. Сталин не мог простить Горькому уже не пролетарской, а демократической (не говоря уже о моральной) несговорчивости. Писатель знал о различных проделках первых лиц советского правительства слишком много такого, чего ему нельзя было позволить рассказать на весь мир.
Таким образом, Максим Горький разделил судьбу еще одного «советского» вольнодумца, выдающегося русского поэта Сергея Есенина, смерть которого через самоповешение сфабриковали работники ГПУ еще в 1925 году в отместку за его антидемьяновское стихотворение, выступившее в защиту историчности и важное духовное значения жизни Иисуса Христа. И хотя власти тут же постарались скрыть подлинного автора «Послание евангелисту Демьяну», высокий стиль этого стихотворения очевидно указывал на своего подлинного автора:
«… Нет, ты, Демьян, Христа не оскорбил,
Своим пером ты не задел Его нимало —
Разбойник был, Иуда был —
Тебя лишь только не хватало!
Ты сгусток крови у креста
Копнул ноздрёй, как толстый боров,
Ты только хрюкнул на Христа,
Ефим Лакеевич Придворов!
Ты совершил двойной тяжёлый грех
Своим дешёвым балаганным вздором,
Ты оскорбил поэтов вольный цех
И малый свой талант покрыл большим позором…»
И здесь нам будет уместно немного сказать об антимилитаризме Сергея Есенина. Когда началась война, ему было почти девятнадцать, но его не мобилизовали, из-за его близорукости. В автобиографических заметках, которые относятся к более позднему времени, он писал о своем отношении к войне: «Резкое различие со многими петербургскими поэтами в ту эпоху сказалось в том, что они поддались воинствующему патриотизму, а я, при всей своей любви к рязанским полям и к своим соотечественникам, всегда резко относился к империалистической войне и к воинствующему патриотизму. Этот патриотизм мне органически совершенно чужд. У меня даже были неприятности из-за того, что я не пишу патриотических стихов на тему “гром победы, раздавайся”, но поэт может писать только о том, с чем он органически связан». В этих строках отразился его опыт и восприятие периода 1923 года.
В его незаконченной поздней поэме «Гуляй-поле» имеются такие строки:
«Крестьяне! Да какое ж дело
Крестьянам в мире до войны.
Им только б поле их шумело,
Чтобы хозяйство было цело,
Как благоденствие страны…»
Под впечатлением от первых месяцев войны Есенин напишет несколько стихотворений – почти все они быстро будут опубликованы. Пожалуй, лучшее из них и наиболее известное – «Молитва матери». Единственный военный опыт, который он успел пережить в это время. В конце 1915-го стало ясно, что воинской службы ему не избежать. Поэтому в январе 1916 года один из его старших друзей, поэт Сергей Городецкий, попросил полковника Дмитрия Николаевича Ломана, который был ценителем и знатоком искусства, устроить Есенина санитаром в военно-санитарный поезд № 143, чтобы избежать отправки талантливого поэта на передовую. Полковник отправил соответствующую просьбу в нужную инстанцию, но, поскольку дело затянулось, Есенина могли направить на фронт. Тогда к Ломану обратился с тою же просьбой другой известный поэт Николай Алексеевич Клюев, выступавший в салоне придворного полковника. Наконец, Есенина призвали в санитары «царского» поезда, который был создан усилиями императрицы Александры Федоровны.
На пути поезда, идущего на фронт, санитары посетили Киево-Печерскую лавру, отстояли всенощную. Поскольку адъютант императрицы Ломан стремился приобщить молодых людей к вере, Есенину пришлось перебирать в памяти полузабытые молитвы. В прифронтовой зоне поэт впервые увидел не только предсмертные страдания, мужество и трусость, но и смерть. Эти картины перевернут его сознание, поскольку отныне он станет писать свои стихи по-новому. В самом начале войны Есенин писал о крестьянах, уходивших в солдаты:
«По селу до высокой околицы
Провожал их огулом народ…
Вот где, Русь, твои добрые молодцы,
Вся опора в годину невзгод».
22 июля 1916 года состоялось легендарное выступление Есенина перед двумя императрицами и другими членами царской семьи, которым он посвятил пророческое стихотворение «Царевнам»:
«В багровом зареве закат шипуч и пенен,
Березки белые горят в своих венцах,
Приветствует мой стих младых Царевен
И кротость юную в их ласковых сердцах
Где тени бледные и горестные муки,
Они тому, кто шел страдать за нас,
Протягивают Царственные руки,
Благословляя их к грядущей жизни час.
На ложе белом, в ярком блеске света,
Рыдает тот, чью жизнь хотят вернуть…
И вздрагивают стены лазарета
От жалости, что им сжимает грудь.
Все ближе тянет их рукой неодолимой 
Туда, где скорбь кладет печать на лбу.
О, помолись, святая Магдалина,
За их судьбу».
Это стихотворение потом послужит в роли главного обвинителя, выдвинутого поэту в политической сервировке царской власти. При этом важно отметить, что от просьб Ломана написать стихи во славу монарха и сражающейся армии и Есенин, и Клюев дипломатично отмахивались. При Временном правительстве Есенина направили в школу прапорщиков, но он сразу же оттуда не только дезертировал, но и окончательно порвал со службой, о чем он писал: “В революцию покинул самовольно армию Керенского и, проживая дезертиром, работал с эсерами не как партийный, а как поэт…”. Этот тезис автобиографии отражен в следующих строках «Анны Снегиной»:
«Свобода взметнулась неистово.
И в розово-смрадном огне
Тогда над страною калифствовал
Керенский на белом коне.
Война “до конца”, “до победы”.
И ту же сермяжную рать
Прохвосты и дармоеды
Сгоняли на фронт умирать.
Но все же не взял я шпагу…
Под грохот и рев мортир
Другую явил я отвагу –
Был первый в стране дезертир».
В этой же поэме был изображен весь антимилитаристский дух поэта:
«Война мне всю душу изъела.
За чей-то чужой интерес
Стрелял я в мне близкое тело
И грудью на брата лез.
Я понял, что я – игрушка,
В тылу же купцы да знать,
И, твердо простившись с пушками,
Решил лишь в стихах воевать.
Я бросил мою винтовку,
Купил себе “липу”, и вот
С такою-то подготовкой
Я встретил 17-ый год».
О войне Сергей Есенин вспоминал часто во многих своих стихах и поэмах, но героический эпос его никогда не интересовал. Военные события он воспринимал всегда лишь тыловыми глазами. Вот так война проявилась и в его судьбе, как и в судьбе всего простого народа.
Отношение к мировой войне Леонида Андреева
Антимилитаризм Леонида Андреева (1871-1919) выражался, как ни странно, в анархической форме насильственной борьбы с насилием. Успешно окончив университет в 1897 году, писатель занимался адвокатской деятельностью до 1902 года. Слава пришла к писателю в 1901 году, после публикации в журнале «Жизнь» рассказа «Жили-были». Вскоре Леонид Андреев оставил адвокатуру и вплотную занялся литературой. Молодой талант заметил Максим Горький и помог издать ему большим тиражом первый сборник рассказов. Таким путем молодой человек состоялся как писатель.
Изначально Андреев не связывал революционные действия с какими-то социально-классовыми силами, но, уповая на творческие силы человеческого духа, ставил этические категории выше политических. В своей оценке кайзеровской Германии как оплота всей европейской реакции Андреев смыкался с политической линией таких деятелей II Интернационала, как Г.В. Плеханов, Г.А. Алексинский, П.А. Кропоткин. Поэтому он, как и они, считал, что победа России в этой войне только усилит развитие революционного процесса, а ее поражение в ней приведет к установлению деспотического режима. В отличие от Горького, Андреев свято верил в то, что общенациональное дело носит внеклассовый характер, и потому должно объединять, а не разобщать людей. А хищнический характер русского предпринимательства он выводил не из «объективных» законов капитализма, а считал следствием низкого уровня культуры.
Но до этой войны была еще одна, о которой также не мог смолчать писатель. Речь идет о бесславном поражении России в Русско-японской войне 1904 года. Уже сначала реакции 1907 года Леонид Андреев отказался от всяких революционных взглядов, считая, что бунт масс может привести лишь к большим жертвам и большим страданиям. Эту идею он выразил в «Рассказе о семи повешенных» — истории последних дней приговорённых к смертной казни. Его размышление о внутреннем мире осужденных перерастает в философское размышление о смерти вообще, ее сущности, проявлениях и даже о ее глубокой связи с жизнью.
Один из повешенных, Сергей Головин, принадлежал к пятерке террористов. Первоначально он не задумывался о смерти, а продолжал вести себя так, как будто он весь был погружен в жизнь. За эту его романтичность и волю к жизни Сергея любили его товарищи. Но постепенно страх смерти начал преследовать основного героя этого рассказа. Юноша начал думать о ценности жизни и ее идеалах. Когда до казни оставалось лишь несколько часов, Головин достиг состояния какого-то прозрения – он прикоснулся в своем страхе к чему-то непостижимому, к самому Богу. И после этого у героя наступило какое-то успокоение, он вновь стал жизнерадостен, вернулся к упражнениям, как будто открыл для себя какую-то тайну. С этой тайной в сердце Сергей уходит из жизни спокойно и с достоинством.
Разумеется, в этом рассказе Андреев выступает как гуманист, показывая, что смерть – самое страшное и непонятное явление для человеческого сознания. Зачем и почему люди стремятся к ней, и так неминуемо приближающуюся к ним? Писатель умышленно ставит своих героев в критическую ситуацию, чтобы понять, как они будут вести себя в ней. Не все достойно встречают свою смерть, но Сергей Головин оказывается в числе «достойных». Андреев делает такой вывод: испытание смертью выдерживают лишь те, у кого есть какая-то опора, идея, ради которой он готов умереть. И эта идея – жизнь с Богом.
В другом своем рассказе этого же времени — «Красный смех» — Андреев нарисовал картину ужасов современной войны, выразив общую реакцию многих людей на Русско-японскую войну. Недовольство его героев окружающим миром и порядками выливается либо в пассивность, либо в анархический бунт. В этом рассказе Л. Андреев вкладывает в уста своего главного героя следующие слова: «Я не понимаю войны и должен сойти с ума… Потеря рассудка мне кажется почётной, как гибель часового на посту» (Андреев Л.Н. Избранное. М.: Олимп, 2003, с. 168). Недаром безымянный герой «Красного смеха» утверждал: «Куда бы вы ни стреляли, мне все попадает в мозг» (там же, с. 146).
Персонаж Андреева постепенно сходит с ума от осознания катастрофы, которая произошла с цивилизацией: «Что-то огромное, красное, кровавое стояло надо мною и беззубо смеялось» (там же,  с. 176). Причиной душевного заболевания героя-рассказчика было горькое осознание невыполненного долга, подавленность от беспомощности перед суровой реальностью. В.В. Вересаев, который участвовал в русско-японской войне, писал о рассказе Андреева: «“Красный смех” – произведение большого художника-неврастеника, больно и страстно переживавшего войну через газетные корреспонденции о ней» (Вересаев В.В. Леонид Андреев // Вересаев В.В. Собр. соч.: в 4 т. Т. 3. М.: Правда, 1985, с. 384). И хотя людям со стороны свойственно быстро свыкаться с этими ужасными сообщениями, Андреев был из числа вжившихся в эту тематику авторов.
И, тем не менее, когда грянула великая война, Леонид Андреев ее поддержал, поскольку свято верил в великую духовную миссию России, которую было необходимо спасти любой ценой. 27 августа 1914 г. в письме к В.И. Немировичу-Данченко писатель настаивал на пересмотре отношения к драматургии, говоря о необходимости возврата к высокой трагедии как форме современного искусства: «Ведь единым Духом сильны мы и его только можем противопоставить филистимской культуре, мечам и богатству!». Он даже заявил о кончине той эпохи, «когда живописец художник не хочет писать ни Христа, ни дьявола, а пишет только судака на тарелке и в этом искусстве достигает большого совершенства» (Ученые записки Тартуского университета. Тарту, 1971. Вып. 266. С. 262).
Как мы уже отмечали выше, общественный идеал Андреева сводился к представлениям о необходимости достижения в будущем сугубо анархического строя, который он сформулировал в разговоре с братом Андреем таким образом: «Анархический строй не может осуществиться скоро. Надо пройти для этого период государственного социализма.  Анархизм наступит, когда люди внутренно будут к нему готовы, когда в голову никому не придет оскорбить другого, учинить насилие и т.п. Просто в голову не придет» (Андреев А. Н. Из воспоминаний о Л. Андрееве // Красная новь. 1926. № 9. С. 215). Очевидно, что большевикам с их требованием установления «диктатуры пролетариата», такое мироощущение казалось преждевременным.
1 января 1917 г. в возглавляемой Андреевым «Русской воле» появляются два его памфлета, резко бичующие наживающихся на народной крови и страданиях дельцах. Февральскую революцию Андреев воспринял с громадным воодушевлением, считая свержение монархии устранением последнего препятствия на пути создания свободной России, но Октябрьскую революцию воспринял как разрушение русской культуры, как возвращение варварства. Вступив в ряды белого движения, он обратился за помощью к союзникам в своей статье «S.O.S. (Спасите наши души!)». Поскольку в год получения Финляндией независимости Леонид Андреев жил в этой стране, он оказался в вынужденной эмиграции. Там, в местечке Мустамяки, 12 сентября 1919 года Леонид Андреев умер от порока сердца. В неоконченном романе «Дневник сатаны» Андреев утверждает идею о человеческом превосходстве во зле даже над самим сатаной.
Михаил Булгаков и его опыт осмысления войны
Михаил Афанасьевич Булгаков (1891-1940) родился 3 (15) мая 1891 года в семье преподавателя Киевской духовной академии Афанасия Ивановича Булгакова и его жены, Варвары Михайловны – преподавательницы женской прогимназии. После окончания в 1909 году Первой киевской гимназии Михаил Булгаков поступил на медицинский факультет Киевского университета им. Св. Владимира. Здесь его и застала Первая мировая война, о которой Генрих Манн высказался так: «Безумие началось». Всего в университете молодой Булгаков проучился семь лет, имея освобождение от воинской службы по состоянию здоровья (у него была почечная недостаточность). Тем не менее, будучи студентом четвертого курса, он умудрился некоторое время поработать в одном из лазаретов Красного Креста, открытом при Казенной палате. 24 августа 1914 года в Саратов прибыл поезд с первыми ранеными. В течение месяца саратовский эвакопункт принял 2975 пострадавших.
Из 176-ти студентов-медиков, получивших в 1915 г. зачет 8 семестров, комиссией врачей военного госпиталя годными к походной службе были признаны 110 человек. В числе оставленных в запасе оказался и Михаил Булгаков. Так не сбылось первоначальное желание создателя «Бега» и «Багрового острова» попасть, в связи с войной, на ратную службу в морское ведомство. Но, увидев огромное число раненных, к лечению которых он самоотверженно приступил, мнение Булгакова о войне изменилось на противоположное. «Чужие раны, унижения и страдания, — о, проклятый бассейн войны», — вот слова из булгаковской «Белой гвардии» о годах сражений.
В мае 1915 года Булгаков подал прошение ректору университета о зачислении его врачом в Красный Крест: «Будучи признан при призыве заурядным врачом, негодным для несения воинской службы, настоящим имею просить Ваше превосходительство выдать мне удостоверение в том, что я состою студентом V курса, для предоставления в одно из врачебных учреждений». 18 мая того же года удостоверение было получено, а в апреле следующего М. Булгаков получает врачебный диплом. Он попадает в Каменец-Подольский эвакуационный госпиталь Красного Креста, который по мере продвижения войск генерала А.А. Брусилова переносится в г. Черновцы.
Разражаются революции, но на непосредственных врачебных буднях Михаила Афанасьевича это пока не сказывается. Разражаются революции, но на непосредственных врачебных буднях Михаила Афанасьевича это пока не сказывается. Вместе с тем главная мысль, владеющая сейчас доктором Булгаковым, — не остаться «милитаризованным». Лишь 22 февраля 1918 г. «временно командированный в распоряжение Вяземской уездной земской управы врач резерва Михаил Афанасьевич Булгаков» получает удостоверение, дающее ему право на отъезд. В нем, в частности, говорится, что он «уволен с военной службы по болезни согласно удостоверению в том Московского уездного воинского революционного штаба по части запасной. Состоя в должности врача Вяземской городской земской больницы, заведовал инфекционным и венерическим отделениями и обязанности свои выполнял безупречно». Итак, Булгакову открылась дорога в Киев, где в начале 1918 года Булгаковых застала ненавистная Гражданская война.
Позже Михаил Афанасьевич вспоминал: «4 года в городе происходило такое, что никакому описанию не поддавалось. 1000 дней гремело и клокотало в самом Киеве и в окружности 20 верст точно. Лично я пережил 10 переворотов, всего же их было 14. Кого только в Киеве не было: и французы, и немцы, и Петлюра, и белые… Петлюру, кстати, целых 4 раза выгоняли. Под конец зачем-то приехали польские паны, месяца полтора гуляли. Под занавес, когда в город зашла советская конница, поляки зачем-то взорвали три моста. До них все «гости» уходили из города спокойно, разве что шестидюймовыми слегка со Святошино палили на прощание… Террора я там насмотрелся всякого. А к Скоропадскому, да и к УНР у меня отношение сугубо отрицательное».
В родном своем городе, занятом немецкими войсками, Булгаков практикует как врач-венеролог, пока в ноябре 1918 года не произошла революция в Германии. «Как врач я представлял ценность для всех враждующих сторон… и мобилизовывался всеми властями, занимавшими город», — вспоминал он позже. 13 декабря был произведен призыв врачей, не обошедший и Михаила Афанасьевича. «Мобилизация, — ядовито продолжал Турбин (второе «я» автора «Белой гвардии»), — жалко, что вы не видели, что делалось вчера в участках. Все валютчики знали о мобилизации за три дня до приказа. И у каждого грыжа, у всех верхушка правого легкого, у кого нет верхушки — просто пропал…»
Созданное 26 декабря правительство Директории объявило о мобилизации всех способных носить оружие в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет. Врачи, естественно, также призывались. По свидетельству жены Татьяны Николаевны, такую повестку получил и Михаил Афанасьевич. «Я куда-то уходила, пришла, лежит записка: «Приходи туда-то, принеси то-то, меня взяли» (он пошел отметиться, его тут же и взяли…) Прихожу — он сидит на лошади». Вероятно, М. Булгакова как врача мобилизовали в конный полк, но в обстановке поспешного отхода он покинул строй…
6 февраля 1919 года, после сорока семи дней правления Директории, в Киев вошли части Красной Армии. И снова начинается «охота за врачами». «В Киеве и губернии, — писал в те дни журнал «Врачебное дело», — согласно приказу военно-санитарного управления с 15 апреля производится регистрация и мобилизация врачей. Кроме калек и одержимых тяжкими болезнями, никто не освобождается от мобилизации». Отношение Булгакова к новой мобилизации крайне отрицательное, и он избегает ее «косвенным путем», покинув Киев.
В начале июня войска Деникина с северо-запада, а Петлюры — с юго-запада вступают в Киев. «Для пополнения действующих частей» деникинским главноначальствующим объявлен приказ о призыве на военную службу кадровых военных врачей, состоящих за штатом, врачей запаса, ополчения и белобилетчиков. В эти ряды попадает и М. Булгаков. «Он получил мобилизационный листок, кажется, обмундирование. Его направили во Владикавказ в военный госпиталь, — рассказывала Т.Н. Лаппа. — В Киеве он в это время уже мечтал печататься. Добровольцем он совсем не собирался идти никуда». И все-таки следует его последняя война: в ноябре 1919 года вблизи Владикавказа он получил контузию.
Вспоминая проигранную войну Деникина на Кавказе, он писал: «Возможно, так мы были наказаны. Перед нами стоит тяжкая задача — завоевать, отнять свою собственную землю, захватить свои же столицы. Платить за все это будем неимоверным трудом: за безумство дней мартовских и октябрьских, за самостийных изменников, за развращение рабочих — да за все. Возможно, я слишком много видел в этой войне: бессмысленную бойню, трагедию мирных жителей, разрушенные дома и террор из-за бумажки в сапоге».
После того, как Михаил Булгаков сильно переболел тифом, к профессиональной медицине он более не вернулся. Но зато человечество обрело в нем великого писателя. Им будут написаны великие произведения, хотя мировая слава придет лишь посмертно. В невиданных полотнах был объят тяжкий военный опыт лекаря с отличием, но совершенно не объята отечественная междоусобица. Жизнь поставила перед ним беспримерно трудные задачи на окровавленных полях и в безвестных селах начала ХХ века, и он справился с ними, сказав однажды: «И этого спасти… И этого… Всех»
В конце сентября 1921 года М.А. Булгаков окончательно перебрался в Москву и начал сотрудничать как фельетонист со столичными газетами и журналами. В это же время он опубликовал некоторые свои произведения в газете «Накануне», выпускавшейся в Берлине. С 1922 по 1926 год в газете «Гудок» было напечатано более 120 репортажей, очерков и фельетонов М. Булгакова. В 1923 году Булгаков вступил во Всероссийский союз писателей. В 1924 году он познакомился с недавно вернувшейся из-за границы Любовью Евгеньевной Белозерской (1895-1987), которая в 1925 году стала его женой. В октябре 1926 года во МХАТе с большим успехом прошла пьеса «Дни Турбиных», которая понравилась И. Сталину, но в целом он зарекомендовал себя как оппозиционный советской власти писатель.
По этой причине к 1930 году произведения Булгакова перестали печатать, его пьесы изымались из репертуара театров. Были запрещены к постановке пьесы «Бег», «Зойкина квартира», «Багровый остров», спектакль «Дни Турбиных» снят с репертуара. 28 марта 1930 году Булгаков написал Правительству СССР письмо с просьбой определить его судьбу — либо дать право эмигрировать, либо предоставить возможность работать во МХАТе. 18 апреля 1930 года Булгакову позвонил И. Сталин, который порекомендовал драматургу обратиться с просьбой зачислить его во МХАТ. Поскольку к тому времени власть Сталина подвергалась нареканию со стороны мировой общественности за преследование оппозиционных писателей, в личности Булгакова лидер советского правительства решил сделать исключение, чтобы прекратить распространение данного мнения.
В 1930 году Булгаков работает в качестве режиссёра в Центральном театре рабочей молодёжи (ТРАМ). С 1930 по 1936 год — во МХАТе в качестве режиссёра-ассистента. В 1932 году на сцене МХАТ по его инсценировке состоялась постановка спектакля «Мёртвые души» Николая Гоголя. В 1934 году Булгакову было дважды отказано в выезде за границу, а в июне он был принят в Союз советских писателей. В 1935 году Булгаков выступил на сцене МХАТ как актёр — в роли Судьи в спектакле «Пиквикский клуб» по Диккенсу.
С 1939 года здоровье М. Булгакова стало резко ухудшаться, он стал терять зрение. Врачи диагностировали у Булгакова гипертонический нефросклероз — болезнь почек. Булгаков начал употреблять морфий, прописанный ему в 1924 году, с целью снятия болевых симптомов. В это время писатель начал диктовать жене последний вариант романа «Мастер и Маргарита». (Роман впервые был опубликован в журнале «Москва» в 1966 году, то есть спустя 26 лет после смерти писателя, и принёс Булгакову мировую известность). 10 марта 1940 года, на 49-м году жизни, Михаил Афанасьевич Булгаков умер.
Негативное отношение Булгакова к войне выразилось в отдельных его произведениях под влиянием его друзей-антимилитаристов. Так, его связывали дружеские отношения с В.В. Вересаевым и М.А. Волошиным, которые высказывались о любой войне отрицательно. Например, в повести В. Вересаева «Марья Петровна» показывается изменение душевного состояния главной героини. «Бьют, крошат, уродуют. И за что?» — думает Марья Петровна о врагах после известия о смерти сына на фронте. Увидев на вокзале пленных, немцев и австрийцев, тех, кто возможно убил её сына, она рассматривает их: «Так вот они какие! А что, злодеи, делают!». Женщина называет «зверем» немца, презрительно смотрящего на всех.
Но автор на этом не останавливается, а подчёркивает, как меняется отношение Марьи Петровны, когда она обнаруживает, что «он был без ноги!» И вдруг «что-то дрогнуло и горько задрожало в груди у Марьи Петровны». Раненный венгерский гусар также оказывает на неё плохое первое впечатление: «Какое неприятное лицо!», но когда она увидела его глаза и крутые завитки волос как у её сына, «горячие волны ударили ей из груди в горло», «и больше не было в душе злобы». Было ощущение одного общего, огромного несчастья. Нельзя не согласиться с мнением автора, Вересаев считает, что война – это одно великое, общее горе, «которое на всех обрушилось и всех уравняло».
В 1922 году М. Булгаков написал антимилитаристский рассказ «Красная корона», в сюжет которого вплел свои личные воспоминания о Гражданской войне. В нем находят отражение чувства самого Булгакова, переживавшего за судьбу младших братьев во время Гражданской войны. Главный герой рассказа изначально чужд любому кровопролитному действию, до этого не брал в руки оружия, он не умеет и не хочет учиться воевать, поскольку уверен, что любая война – это зло и потеря близких людей. Но его родной (младший) брат имеет другое воодушевленное представление о войне и погибает в гуще сражения. Осколок гранаты, убивший во время сражения младшего брата, уничтожил и жизнь старшего, который не воевал, а только ожидал исхода боя у санитарной палатки. Красным ореолом война короновала обоих братьев: одного – смертью, другого – безумием.
Главный герой «Красной  короны» рад тому, что болен, и даже нашел в болезни утешение перед лицом суровой реальности войны: «Никто не имеет права меня взять» (Булгаков М.А. Собр. соч.: в 5 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1990, с. 443), т.е. заставить воевать и убивать. Позже в инфернальной пьесе «Бег» (1926–1928) генерал Хлудов сделает подобное признание: «Я больше никому не смогу причинить вреда» (Булгаков М.А.  Собр.  соч.:  в  5 т.  Т. 3.  Пьесы. М.: Художественная  литература, 1990, с. 274). У  Булгакова  в  «Красной  короне» ненавистной войне противостоит воспоминание об уютной  комнате родительского дома, в котором все сохранилось, «как до проклятых дней» (Булгаков М.А. Собр. соч.: в 5 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1990,
с. 447). Здесь выражена мысль о том, что война никого не обходит стороной, как писал П. Фокин: «Фактически гражданской войной были охвачены не только противоборствующие политические силы и ведомые ими войска, но и мирные граждане, обыватели всех мастей и сословий» (Фокин П.Е. Булгаков глазами современников. СПб.: Амфора, 2016, с. 8).
Безумец в «Красной короне» панически боится каких-либо перемен во власти и даже изменений в оформлении документов, поскольку во время Гражданской войны власти  менялись часто, и любая справка помогала либо уйти от казни, либо вела к жестокой расправе. Первое, что увидел герой Булгакова в Бердянске, – это фонарь с повешенным рабочим. Пассивное отношение к увиденному повергло его в депрессию, а затем и в умопомешательство. В связи с этим Б.В. Соколов заметил: «К помешательству героя рассказа приводит малодушие, проявленное тогда, когда он не сумел воспротивиться генералу-вешателю, не выступил против казни рабочего в  Бердянске… протест против  насилия – моральный долг всякого интеллигентного человека» (Соколов Б.М. Михаил Булгаков: загадки судьбы. М., 2008, с. 20).
Главный героя обличает генерала, отдавшего приказ повесить рабочего таким образом: «Кто знает, не ходит ли к вам тот грязный, в саже, с фонаря в Бердянске?… Помогать вам повесить я послал Колю, вешали же вы. По словесному приказу, без  номера» (Булгаков М.А. Собр. соч.: в 5 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1990, с. 448). Неудивительно, что в пьесе «Бег» Булгаков показывает генерала, увидевшего призрак повешенного, говорившего с ним. Сначала он обвинял главнокомандующего, который сделал его палачом: «Кто бы вешал? Вешал бы кто? Ваше превосходительство» (Булгаков М.А.  Собр. соч.: в 5 т. Т. 3. Пьесы. М.: Художественная литература, 1990, с. 233); а потом и самого себя: «Ведь ты был не один. О нет, вас много было!… Войну проиграли. И выброшены. А почему проиграли?… (Таинственно указывая себе за плечо). Мы-то с ним знаем!» (Булгаков М.А. Собр. соч.: в 5 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1990, с. 247-248, 273-274). Оказывается, война не только была проиграна, но и развязан по глупости военного руководства, фактически подставившего свою армию без какого-либо риска справедливой расплаты.
Ольга Чупкова в своей статье о милитаризме М. Булгакова и Л. Андреева сделала такое заключение: «Оба писателя в разные годы открывали для себя печальную истину: война – кровавая насмешка над человеком, над его способностью мыслить и понимать» (Чупкова О.В. Разрушительное столкновение личности и войны в произведениях М.А. Булгакова и Л.Н. Андреева // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Русская филология. 2017. № 5. С. 158-165). В своей инсценировке «Война и мир» (1932) Булгаков изложил главы толстовского романа, связанные с войной 1812 г. Рассуждения Толстого о движущих силах истории драматург передал Чтецу. Заканчивается инсценировка романа, как и «Белая гвардия», умиротворяющей толстовской картиной звездного неба: «Ч т е ц. И всё затихло. Звезды, как будто зная, что теперь никто не увидит их, разыгрались в черном небе. То вспыхивая, то потухая, то вздрагивая, они хлопотливо о чем-то радостном, но таинственном перешёптывались между собой».
Заключение
Данное исследование посвящено вопросу о месте войны в общественном сознании, имеющем общенациональное значение. Возвращение к жизни художественных свидетельств о минувшей войне, изучение написанного в годы войны в России, осмысление роли и места литературы военных лет в духовной жизни страны призвано не просто удовлетворить нашу любознательность или восполнить пробел, до сих пор существующий в нашем сознании по этому предмету. Мы просто обязаны взглянуть на это трагическое событие начала двадцатого века глазами тех людей, которые пережили на себе все его ужасы, чтобы мы, их дальние потомки, никогда не повторили ничего подобного.
Наш современник сегодня может убедиться в правоте тех, кто ставил интересы Отечества выше узкополитических и стремился не дать погибнуть человеческому в человеке. Исходя из содержания публикаций Л. Андреева, В. Брюсова, М. Горького, Д. Мережковского, в задачи русской литературы входило то, чтобы найти нравственные устои для российских граждан (в особенности тех, кто потерял близких); чтобы обратить из внимание к нравственно-религиозным основам, к лучшим страницам прошлого России; чтобы противопоставить стихийной воле к разрушению и смерти волю к творчеству и жизни. Одним словом, они стремились не допустить угасания культуры и избежать полного одичания народных масс.
Нынешние исследователи военного творчества русской литературы не имеют права игнорировать мнение, сложившееся об этой войне у русских писателей того времени, тем более оправдывая это различного рода насилием современных лет. Сегодняшнее поколение людей должно извлечь важные уроки из горького опыта всех предыдущих, чтобы не повторить того, что ни в коем случае не должно повториться. И первым из них должен быть следующий: когда речь заходит о мировой войне, представления об узконациональном патриотизме должны быть отложены в сторону, чтобы удалось достигнуть выживания как можно большего числа людей. В любой войне самым главным врагом является эгоизм каждого по отношению к себе подобному.
Русская литература военный лет смогла заглянуть в духовные тайники русского солдата, бывшего крестьянина и ремесленника. Его простые, но мудрые суждения о происходящем, о Боге, о царе, о доме и мечты о завтрашней жизни стали основой рассказов В. Муйжеля, Я. Окунева, М. Пришвина, Б. Тимофеева, книги С. Федорченко «Народ на войне». На страницах этих произведений предстала не приукрашенная, а реальная война, полностью развернувшая сознание человека, заставившая его забыть себя и вспомнить Бога, почувствовать в себе зверя и грешника, нуждающегося в «высшем» прощении.
Обращаясь к человеку на войне, литература тех дней помогла ему увидеть собственную незащищенность и нужду в Боге. Она заняла достойную позицию и в вопросе о выходе России из войны, поскольку писатели выражали тревогу по поводу накапливающейся злобы «человека с ружьем» и возникновения опасности «войны всех против всех». Литература 1914-1918 гг., отразившая войну, которая именовалась первоначально Великой, а завершилась Брестским миром, выявила отношение к ней общества: начавшегося с прославления величия духа и закончившегося осознанием великой трагедии России.
На Парижской мирной конференции, которая открылась 18 января 1919 г., Россия, понесшая самые значительные потери в завершавшейся мировой войне, не была представлена. Но «пустующее кресло России» на международном форуме, решавшем судьбу послевоенного мира, не должно означать пустоту в нашем сознании о духовном опыте русской литературы. То, что в творческих исканиях писателей не могло по разным причинам быть по достоинству оценено современниками, во время войны, не может оставаться незамеченным в последующее время. И, видимо, не раз придется еще напоминать, что российская художественная интеллигенция в сложнейших условиях военного времени, когда в обществе звучали призывы к поражению «своего правительства», стремилась препятствовать забвению общечеловеческих ценностей, предотвратить Гражданскую войну, направить революционные усилия в парламентское русло.
Нас долгое время убеждали, что антимилитаризм в период Первой мировой войны явился достоянием исключительно большевистской агитации на фронте, однако выше мы смогли убедиться в том, что данное утверждение справедливо лишь отчасти. В реальности большевики лишь злоупотребили как антимилитаризмом писателей, так и пацифизмом Льва Толстого. Основная заслуга в деле прекращения этой бессмысленной бойни принадлежит творческим усилиям русских литераторов, оказавших соответствующее влияние на общественное сознание в большей мере, чем большевистская пропаганда. Напомнить об идейных убеждениях лучших представителей русской литературы этого периода особенно важно сегодня, когда мир стоит перед очередной угрозой столь страшной трагедии – как мировая война, о которой Альберт Эйнштейн сказал, что следующая после нее война будет вестись уже с копьями и стрелами.
Библиография:
Иванов А.И. Первая мировая война в русской литературе 1914-1918 гг. / Монография. Тамбов, 2005.
Иванов А.И. А.Н. Толстой и Первая мировая война // VIII Державинские чтения. Филология и журналистика. Материалы науч. конф. преподавателей и аспирантов. Февраль 2003. Тамбов, 2003.
Иванов А.И. Этический опыт русской литературы периода Первой мировой войны (1914-1918 гг.) // Вестник Московского государственного университета им. М.А. Шолохова. Филологические науки. М., 2003. № 2. С. 12-16.
Чубаков С.Н. Слово и оружие (К проблеме антивоенной традиции в русской классической литературе). Минск, 1975.
Савинков Б. В. (В. Ропшин). То, чего не было . М., 1992.
Уткин А.И. Первая мировая война. М., 2001.
Костриков С.П. Россия в Первой мировой войне: Проблемная лекция. М., 2000.
Эренбург И. Лик войны. 1919., (б.м.)
Тугендхольд Я. Проблема войны в мировом искусстве. М., 1916.
Брюсов В. Семь цветов радуги. Стихи 1912 1915 года. М., 1916.
Брюсов В. Как прекратить войну. М., 1917.
Волошин М. «Anno mundi ardentis 1915». М., 1916.
Кондурушкин С.С. Вслед за войной. Очерки Великой европейской войны (август 1914-март 1915) Пг., 1915.
Нужна ли война? / Статьи В. Короленко, П. Кропоткина, Г. Плеханова, Б. Шоу. М., 1917.
Ропшин В. (Савинков Б.В.) Из действующей армии (лето 1917). М., 1918.
Степун Ф. Лугин Н. Из писем прапорщика-артиллериста. Изд. Южнорусского общества печатного дела. 1919.
Толстой А.Н. Военная публицистика. М., 1984.
Блох М. Война в изображении русских писателей (А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, Н.В. Гоголь, Л.Н. Толстой, В.М. Гаршин, Л.Н. Андреев, В.В. Вересаев, народная поэзия). Двинск, 1915.
Баран X. Первая мировая война в стихах Вячеслава Иванова. // Вячеслав Иванов. Материалы и исследования. М., 1996.
Брентано Ф. О происхождении нравственного познания. СПб., 2000.
Булгаков В.Ф. Русские предшественники Ремарка (В. Гаршин, А.Толстой, В. Вересаев, Л.Андреев, Ф. Степун) // Человек в контексте культуры. М., Ставрополь, 1999. С. 142-157.
Булдаков В.П. Красная смута: Природа и последствия революционного насилия. М., 1997.
Виноградов В.Н. 1914: Быть войне или не быть? // Новая и новейшая история. 2004. № 6. С. 17-25.
Гусейнов С.С. Великие моралисты. М., 2000.
Дмитриев А.В. Насилие. М., 2000.
Долгополов Л.К. Волошин и русская история // Русская литература. 1987. №4. С. 168-175.
Дробжев М.И. Проблема человека в русской религиозной философии XIX первой половины XX века. Тамбов, 2000.
Дробницкий О.Г. Моральная философия. М., 2002.
Ильин И.А. Духовный смысл войны. М.,1915.
Киган Д. Первая мировая война. М., 2002.
Ледовских Н.П. Русская творческая интеллигенция в годы Первой мировой войны // Россия в Первой мировой войне. Тезисы межвузовской научной конференции 4-5 октября 1994 г. Рязань, 1994.
Ленин В.И. и военная история. М., 1970.
Мартов Л. Против войны /Сб. статей. 1914-1916. М., 1917.
Мировые войны XX века: В 4-х кн. Кн. 1. Первая мировая война: Исторический очерк / Отв. Ред. Г.Д. Шкундин. М., 2002.
Ненасилие: Философия, этика, политика. М., 1993.
Первая мировая война: Дискуссионные проблемы истории. М., 1994.
Першиц А.И., Семенов Ю.И., Шнирельман В.А. Война и мир в ранней истории человечества: В 2-х т. М., 1994.
Плеханов Г.В. О войне. 4 изд., Пг., 1916.
Прудон П.Ж. Война и мир. Исследование о принципе и содержании международного права: В 2-х т. М., 1864.
Ростунов И.И. Русский фронт Первой мировой войны. М., 1976.
Сараскина Л.И. Не мечем, а духом. (Русская литература о войне и мире). М., 1989.
Сенявская Е.С. Психология войны в XX веке: исторический опыт России. М., 1999.
Серебрянников В.В. Войны России: социально-политический анализ. — М., 1998.
Смирнова Е.А. Первая мировая война в проблематике русского философско-религиозного Ренессанса // Россия в Первой мировой войне. Рязань, 1994.
Сорокин П.А. Сочинения. Заметки социолога. Социологическая публицистика. СПб., 2000.
Федотов Г.П. Война и ее происхождение. Пг., 1917.
Франк C.Л. О поисках смысла войны // Русская мысль, 1914. № 12. С. 125-132.
Ходоров А.А. Между религией и революцией: духовные искания русской интеллигенции Серебряного века // Общественные науки и современность. 2000. № 1. С. 151-162.
Человек и война (Война как явление культуры) Сб. статей / Под ред. И.В. Нарского и О.Ю. Никоновой. М., 2001.
Шнирельман В.А. Война и мир в традиционных обществах (По материалам западных исследований): научно-аналитический обзор. М., 1992.
Эрн В. Меч и крест. М., 1915.
Яковлев Н.Н. 1 августа 1914. М., 2003.
Котов А. К. Статьи о русских писателях. М., 1986.
Чупкова О.В. Разрушительное столкновение личности и войны в произведениях М.А. Булгакова и Л.Н. Андреева // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Русская филология. 2017. № 5.

Геннадий Гололоб

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Solve : *
25 − 13 =