"Тонкое верховное право"

Опубликовано От Геннадий Гололоб

«Тонкое верховное право»
Фредерик Фаррар
Источник: Фаррар Ф.В. Жизнь и труды Святых Отцов и учителей Церкви. В двух томах. Том 2. Фрагмент.
Храбрый и прямодушный правитель Иллирии Ботерих бросил в темницу некоего фессалоникийского колесницегонителя из-за того, что последнего обвинил виночерпий в одном из тех безобразий, которые были язвой языческой древности. Народ фессалоникийский, страстно преданный играм цирка, потребовал освобождения своего любимца. Когда в этом было отказано, то начался мятеж, убили Ботериха и многих из главных сановников города, а их трупы тащили по улицам, всевозможно оскорбляя.
Преступление было в высшей степени гнусное. Оно, несомненно, должно было пробудить необычайный гнев императора. Феодосий был крещен в Фессалонике и долгое время здесь была его резиденция. Народ должен был чувствовать к нему благодарность за многие благодеяния, но, несмотря на это, гнусно умертвил его сановников и личного друга. Кто знал, каким бурям ярости бывал подвержен император, вполне мог трепетать за существование города.
Случайно в это время в Милане собралось несколько лигурийских епископов, которые под председательством Амвросия обсуждали дело о посвящении Феликса в сан тревского епископа некоторыми епископами из Итаки. Как только известие о мятеже в Фессалонике дошло до собора, Амвросий и епископы написали к императору просьбу о помиловании. Они просили, чтобы при наказании города невинных не смешали с виновными. Феодосий обещал им, что отнесется к делу с умеренностью. А между тем царедворцы воспламеняли в нем наиболее горячие чувства. Министр Руфин, изображавший этот мятеж как дело в высшей степени гнусной и пагубной дерзости всего населения, требовал подвергнуть его примерному наказанию. В момент безумной горячности, помрачавшей все лучшие чувства, Феодосий, быть может, намеренно оставивший Милан, послал кровожадных мстителей в Фессалонику.
Подобно афинянам, отправившим жестокий приказ Пахесу избить все население Митилены, он вскоре раскаялся и послал приказ об отмене рокового эдикта. Но посланные отменить приказ императора прибыли слишком поздно. В Фессалонике уже совершилось кровавое дело. Для этого там назначили новое великое состязание в цирке, и тысячи людей присутствовали на нем. Ворота цирка заперли, и солдаты Феодосия вошли с обнаженными мечами. Последовавшие затем события были самыми ужасными, о каких только свидетельствует история. Собравшийся в цирке народ подвергли избиению, не различая правых и виноватых, граждан от пришельцев. Ужасная резня продолжалась в течение трех часов. При этом погибло по меньшей мере 7000 человек.
Рассказы о трагическом избиении изобиловали в высшей степени трогательными сценами. Одна из них помнилась особенно долго. Один несчастный отец взял с собою в цирк двух юных сыновей. Когда убийцы дошли до него, то ему удалось растрогать их и убедить не убивать, по крайней мере, одного из двух мальчиков. Но когда ему приказали сделать между ними выбор, то сердце изменило ему. Он не мог избрать одного из сыновей, а другого отдать на умерщвление. Они оба одинаково дороги ему. Тогда он отдал их обоих вместе с собою мечу зверских убийц.
Когда известие о кровавом побоище разнеслось по империи, то повсюду раздался крик ужаса, но никто не почувствовал этого ужаса острее, чем епископы, собравшиеся в Милане. Неужели они жили во времена Феодосия, а не во времена Нерона и Калигулы? Омрачала ли такая жестокость даже царствование Юлиана-отступника? Амвросий был поражен стыдом и скорбью. Епископы собрались для того, чтобы обличить умерщвление нескольких присциллианистов за ересь при Максиме. А тут было беспримерное избиение как виновных, так и невинных 7000 человек православным императором Феодосием!
Императора в это время не было в Милане, но его возвращения ожидали через несколько дней. Все взоры обратили на Амвросия, надеясь, что он должным образом отомстит за это преступление. Амвросий вел себя с необычайным тактом и с совершенною твердостью. Он не хотел ожидать прибытия императора. Он заявил, что болен, и действительно (пишет он) был болен болезнью, для исцеления которой нужна более кроткая рука, чем рука Феодосия. Чтобы дать время совести императора сделать свое дело и пробудить в нем раскаяние, Амвросий удалился из Милана, быть может, в дом своей сестры Марцеллины в Риме. Он не хотел возбуждать никакого общественного возмущения, которое совершенно подорвало бы его цель. Амвросий написал императору письмо, достойное в одно и то же время мудрого государственного деятеля и библейского пророка. Он пишет письмо собственноручно, так как оно адресовалось лично императору. Епископы собора подвергли бы Амвросия справедливому порицанию, если бы он не обратился к императору с предложением примириться с Богом.
Епископ обязан избегать присутствия императора, с какою бы благодарностью и радостью тот не приветствовал его в других обстоятельствах. «Я убеждаю, молю, прошу, увещеваю, так как скорбь моя о том, что погибло столько невинных, не есть скорбь для тебя. Я не дерзаю приносить даже бескровной жертвы, если будешь присутствовать ты». Мало того, это ему даже запрещено божественным внушением в ту самую ночь, когда он оставлял Милан.
«Я не могу верить, – говорит он, – что ты имеешь ревность по вере и что ты боишься Бога. У тебя от природы пылкий дух, который, укрощаясь, легко склоняется к состраданию, но который, раз возбудившись, делается необузданным. Я с радостью предоставил тебя угрызениям собственного сердца, но не смею ни хранить молчания, ни снисходительно относиться к твоему преступлению. Такая кровавая сцена, как в Фессалонике, невиданна в истории мира. Я предостерегал тебя и умолял тебя; ты сам сознавал ее жестокость; ты старался отменить твой приказ. И теперь я призываю тебя к покаянию. Вспомни, как Давид раскаивался в своем преступлении. Неужели ты устыдишься сделать то, что сделал Давид? Ты можешь изгладить свой грех только слезами, покаянием, уничижением своей души перед Богом. Ты человек, и так как ты погрешил, то и должен раскаиваться. Никакой ангел, никакой архангел не может простить тебя. Простить тебя может только Бог. Он прощает тех, кто кается. Ах, как мне было бы прискорбно, если бы ты, бывший примером особого благочестия, ты, который не хотел, чтобы когда-либо пострадал хотя бы один невинный человек, не раскаялся в том, что убито столь много невинных! Ты мужествен в битве, похвален во всех других делах, и доброта была венцом всего твоего поведения. Злой дух позавидовал тебе в этой благороднейшей из твоих добродетелей. Одолей его, пока еще ты можешь!.. Я люблю тебя; я почитаю тебя от всего своего сердца; я молюсь о тебе. Если ты веришь этому, прими то, что я говорю; если ты не веришь этому, то прости меня за то, что я предпочитаю Бога тебе».
Какой ответ дал Феодосий на это благородное письмо, – неизвестно. Когда Амвросий прибыл обратно в Милан, император, по обычаю, явился в церковь во время богослужения. Амвросий встретил его в портике. «Видно, – сказал он, – о, Август, что ты не раскаялся в гнусности совершенных тобою убийств. Императорская власть помрачила разум и стала между тобою и сознанием греха. Прими во внимание тот прах, из которого ты происходишь. Не позволяй славе пурпура закрывать тебе глаза на немощи смертного тела, которое покрывает она. Ты погрешил против ближних, а у всех нас один Господь и Царь. Какими глазами будешь смотреть ты на храм Его? Какими ногами взойдешь ты во дворы Его? Как можешь ты воздевать в молитве руки, которые еще обагрены кровью? Или принять в твои руки тело Господне? Удались! Не прибавляй греха ко греху. Найди в покаянии средство милосердия, которое может восстановить тебе здравие души».
– Давид погрешил, – сказал император, – и однако же Давид был прощен.
– Ты последовал ему в своем грехе, – отвечал Амвросий, – последуй ему также и в его покаянии.
Император смирился. Он согрешил перед целым миром; его покаяние также должно стать столь же открытым, как и его грех. В течение 8 месяцев он в качестве кающегося воздерживался от присутствия на богослужении. Но на праздник Рождества Христова Феодосий опять прибыл в церковь. Во время изгнания из нее он сознавал себя изгнанным из царства небесного. Но Амвросий все еще был непреклонен. Время покаяния еще не истекло.
Феодосий переносил это отлучение от церкви очень тяжело. Министр Руфин однажды застал его в слезах и едва скрыл презрительную улыбку на лице. «Ты смеешься, – сказал Феодосий, – потому что ты не чувствуешь моей ответственности. Церковь Божья открыта для рабов и нищих, для меня же она закрыта, и вместе с нею закрыты и врата неба». Феодосий жаловался на суровость Амвросия, и Руфин пытался смягчить сердце архиепископа. Но он потерпел в этом неудачу. Амвросий с гневным негодованием отверг злого гения своего властелина, советника его преступления. «Я откажу императору в позволении вступить в церковь, – сказал он. – Если он хочет действовать как тиран, то я готов умереть».
Император прибыл к одной из боковых пристроек базилики, и Амвросий встретил его опять.
– Как! – сказал Амвросий. – Ты пришел для того, чтобы пренебречь законами Божьими?
– Я пришел не для того, чтобы пренебречь ими, – отвечал Феодосий, – а только просить
тебя не закрывать передо мною дверь, которую Бог открывает для всех кающихся.
– А какое покаяние показал ты? – спросил Амвросий.
– Скажи мне, что я должен сделать, – отвечал император, – и я сделаю.
Амвросий велел ему стать в церкви открыто среди кающихся, а также возобновить прекрасный закон, изданный некогда Грацианом, но с того времени вышедший из употребления, говоривший, что между приговором и наказанием должно пройти 30 дней. Император принял условия. Он сложил с себя регалии; простершись на полу, оплакивал в церкви грех, в который его ввело коварство других. «Душа моя льнет к праху, – кричал он. – О, Боже, оживи меня по слову Твоему!» Со стоном и слезами он умолял о прощении. Император не смутился сделать то, что стыдятся иногда делать частные лица. Он публично совершил покаяние, и впоследствии не было дня, когда он не скорбел о содеянном преступлении.
Обстоятельства этой сцены, быть может, до известной степени драматизированы. Рассказы о ней у различных историков имеют свои подробности. Но центральный факт, несомненно, верен, и он подтверждается письмами и проповедями главного действующего лица. Амвросий без малейшего смущения выступал против возможной ярости человека, который поддавался сильным взрывам гнева, что по временам его дети в ужасе убегали от него. Во время таких припадков его жена императрица Флакцилла не смела показываться ему на глаза. Только его свояченица Серена, жена Стилихона, осмеливалась противиться его гневному настроению.
Были и другие примеры, когда грубая сила уступала перед нравственным величием, когда высочайшая земная власть во всей полноте своего величия преклонялась перед духовною силою смиреннейшего пророка. Семь столетий спустя Генрих IV германский стоял в снегу, дрожа от холода, перед закрытыми дверями безжалостного Григория VII в Каноссе. Фридрих Барбаросса снимал мантию и преклонялся перед гордым первосвященником. Генрих II английский сам позволял бичевать себя монахам кентерберийским перед гробницей Фомы Бекета. Но ни одно из этих и подобных событий не имели такого величия и торжественности, как тот отказ, который Амвросий дал Феодосию у врат миланской церкви.
Не прошло еще и 100 лет с того времени, как императорская власть признала христианство. Императоры в глазах людей все еще обладали почти сверхчеловеческим достоинством. Это были безответственные автократы, обладавшие бесспорным правом на жизнь и смерть. Сам Феодосий не был игрушкой в руках других, во всех отношениях был правителем и победителем, а в этот момент – передовым и величайшим человеком во всем мире. И, однако же, для Феодосия нашелся Амвросий. Епископ стоял перед императором как воплощение его собственного нравственного чувства. Руки, багровые от невинной крови, теперь были не в состоянии нанести удар. В лице Амвросия сила слабости стала непреодолимою, потому что она была вооружена громами законности. Феодосий отнюдь не был таким слабым преступником, как Генрих IV германский, но и Амвросий не был таким неумолимым иерархом, как Григорий VII. Они были друзьями, которые почитали и любили друг друга, и в Амвросии могущественнейший император видел идеал всего того, что было лучшего и благороднейшего в нем самом. После этого он уже никогда не забывал о побоище фессалоникийском, никогда не мог вспомнить о нем без угрызений совести.
Отношения между этими выдающимися людьми выразились еще в одном, менее значительном, но характерном случае. Феодосий, уже прощенный и восстановленный во всех правах церковного общения, допущен к святому причащению и восходил уже на ступени храма для представления своей лепты. Сделав это приношение, он остался в алтаре среди пресвитеров. Можно было бы думать, что, имея необычайную власть, которою пользовались императоры в религиозных делах, принимая во внимание также ветхозаветные аналогии, на которых основывались высокие права и преимущества священства, положение, занятое императором, можно оправдать. Но Амвросий никогда не руководствовался побуждениями мирской политики там, где, по его мнению, дело шло о принципе. Он немедленно послал пресвитера к императору сказать ему, что предоставленное ему почетное место находится ниже ступеней, а алтарь назначен для духовенства. «Пурпур, – сказал посланный, – делает людей императорами, но не священниками». Феодосий немедленно повиновался и проявил большое величие в той охотности, с которою он занял низшее место. Этот публичный укор не только не возбудил в нем чувства мщения, но послужил причиной того, что он стал уважать Амвросия еще более. Увидев в полном смысле человека, он признавал его достоинство.
Немного спустя в базилике Константина его пригласил преданный миру и полусветский иерарх Нектарий (который, подобно Амвросию, насильственно призван на епископскую кафедру с высокой гражданской должности) занять место в алтаре близ престола. Император отказа лея от этого. «Я не знаю еще епископа, кроме Амвросия», – говорил он впоследствии. Добрые отношения между ними никогда не нарушались потом.
Не надо упускать из вида громадного значения этих событий. Они отмечают окончательное торжество христианской религии над римским миром. Доныне церковь обращалась к императорам в качестве просительницы – теперь она повелевала подобно правительнице. Прежде она просила о милосердии – теперь она требовала возмездия. Афанасий, Василий Великий, сам Амвросий в прежних случаях противились императорскому всемогуществу в силу прав церкви. Их устами она протестовала против нарушения ее веры, против захвата ее владений, против несправедливости к ее служителям.
Но в этом случае она приняла на себя роль защитницы человечества против излишеств узаконенной власти. Феодосий пользовался мечом и жестокостью палача, но никогда не оскорблял святилища, не возлагал рук на кадильницу. Он оставался в своей собственной области, даже когда обагрял ее человеческою кровью. В эту область – независимую область гражданской справедливости и политического господства – теперь в первый раз безбоязненно вступил иерарх со смелым челом. Он поднял свою руку для прощения или проклятия во имя того нравственного закона, который управляет всеми и который не может избежать никто из людей, даже под покровом трона.
Тут впервые в мире выступило тонкое верховное право, которое обычно скрыто, когда сталкивается между собою политическая и духовная власть. В младенческом периоде новейшей Европы это право было уздой для варварства, иногда служило оправданием для честолюбивых попыток, но отселе стало могущественным в советах властелинов. Как далеко мир продвинулся со времени, когда Констанций в порыве гнева воскликнул: «Моя воля есть такой же канон, как и всякий другой, и восточные епископы рады, что это именно так!»

Геннадий Гололоб

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Solve : *
20 − 5 =