«У войны нет хорошей стороны»

«У войны нет хорошей стороны»

Йосси Верди

Источник: Верди Й. Последняя жертва войны. М.: Алгоритм. 2013. Избранные фрагменты, с. 101-103, 105-106, 119-120, 121-122, 127.

Суматошный, тяжелый в своей безысходности вечер опустился на село густым дымом пожарищ.  По приказу майора детей отвели в сарай около дома Анны, где приставили к ним двух автоматчиков. Иногда их выводили , чтобы те поработали наравне со взрослыми. По задумке майора, эта мера должна была отвадить людей от любых бунтов и партизанщины. Было объявлено, что при неподчинении приказам будут по одному расстреливать детей и, по словам майора, их жизни ложатся целиком на совесть тех, кто осмелится неповиноваться.

Анне было доверено ухаживать за детьми, что она и делала, не жалея своих сил. Она денно и нощно проводила время рядом с ними, стараясь хоть как-то согреть и обласкать каждого. Было невыносимо тяжело слышать их плач и стоны, когда, всхлипывая и прижимаясь друг к другу, в тяжелой полудреме они звали своих матерей. И если на свете существовал ад, то Анне казалось, что он прямо здесь.

Дом Анны теперь представлял собой нечто среднее между военным штабом, гостиницей и концертной площадкой. Здесь проводились собрания с обсуждением новых разведданных, отдыхали офицеры из других подразделений, а вечерами устраивались дикие попойки под аккомпанемент скрипки и пианино. В комнате, где раньше жили Маргарита с Раей, теперь располагался пункт связи с постоянно жужжащей рацией и радистом, вечно отстукивающим какое-нибудь донесение. Важное место в этих вечерах отводилось Маргарите и Ольге, которых теперь полагалось называть Марго и Оллет. Одетые в короткие платья и с прическами «А-ля Марлен Дитрих» девушки должны были петь, плясать и всячески развлекать гостей.

В гостиной на всю стену поверх ковра с оленями была размещена подробная карта Евразии, на которой майор собственноручно делал какие-то пометки и рисовал стрелки. Каждый день Анна с горьким сожалением отмечала, что многочисленные стрелки, тянущиеся с запада на восток, становились все длиннее и толще. Добрая их половина уже смертельным клубком опутала Ленинград, другая часть поползла вниз к просторам Каспийского моря, а самая мощная, выделенная жирной черной линией, словно клинок, тянула свое острие к Москве.

На противоположной стене, где когда-то висела фотография Михаила и Якова, теперь был портрет Адольфа Гитлера. Жесткий, пронзительный взгляд фюрера был холоден и требователен. Его ровный пробор и топорщившийся черный квадратик усов над низко опущенными уголками губ добавляли образу бескомпромиссности властного хозяина. Этот портрет резко контрастировал с портретами Сталина, которые видела Анна, где отец народов показывался справедливым мужем с ласковым, отеческим прищуром добрых глаз.

Анна возилась на кухне, готовя ужин майору и лейтенанту. Давно уже ее кухня не благоухала такими аппетитными ароматами. На плите, шипя в раскаленном сливочном масле, румянилась приправленная специями курица, а в чугунном горшочке, испуская приятный аромат укропа, дымилась варенная картошка. Под присмотром автоматчика жареная курица то же оказывалась в плену. Анна клала на тарелку готовые куски мяса и, с вожделением глядя на еду, протягивала ее немецкому солдату.

Рая голодным взглядом смотрела на тарелку, с трудом удерживалась, чтобы ничего не стащить. Немец, увидев голодные глаза Анны и Раи, мизинцем столкнул кусочек курицы с тарелки на пол. С гнусной улыбкой он и ушел. Маленькая Рая побежала было к упавшему на пол куску мяса, но черная овчарка ее опередила и, схватив кусок, легла к ногам майора. Темные собачьи уши улавливали каждый шорох половицы, прислушиваясь к пробегающим мышам.

Хруст куриных костей и капающая на пол слюна приводили Анну в отчаяние, а Рая, усевшись у угла печи, стала разговаривать с маленькой соломенной куклой: «Скоро придем мама и принесет нам вкусной курицы, и мы ее тоже будем есть. А злым собакам не дадим. Все сами слопаем…» Обняв куклу, Рая положила ее на скамью и отвела к окошку маленькие черные глазки…

Погрузившись в состояние пьяной безмятежности, майор решил пооткровенничать:

— Знаешь, а я ведь был против этой войны. Да и сейчас считаю, что она нам не нужна, — обратился он к Анне. – Зачем Германии эти дикие края, в которых даже нет нормальных дорог?  Меня тоже ждут дома и мать, и жена, которых я сильно люблю. Но тут я был бессилен, потому что отказать призыву фюрера – значит подписать себе смертный приговор. Но меня растил не фюрер. Только кому это скажешь?

Немецкий офицер резким движением скинул с колен Маргариту и, пошатываясь, встал на ноги.

— Зачем мне новые земли? – заорал он. – Зачем мне новый мир? Я не собираюсь здесь жить, ведь я вполне счастлив на своей родине. Но у этой войны есть и хорошая сторона. Мы покажем всему миру немецкую культуру, потому что она самая развитая и прогрессивная.

— У войны нет хорошей стороны, — послышался спокойный голос Анны.

Присутствующие с удивлением взглянули на Анну. Недоумение читалось на их лицах, а у пианиста от удивления даже чуть отвисла челюсть. Подумать только: женщина, жизнь которой зависела только от хорошего настроения командующего, посмела не согласиться с ним. Фрингс, рядом с которым стояла Анна, чуть отодвинулся от нее, чтобы не запачкать офицерскую форму ее кровью, которая вот-вот должна была пролиться.

— Чтобы показать миру вашу культуру, не надо воевать, — тем временем спокойно продолжала Анна. – Имена Бетховена, Баха и Гайдна знает весь мир. Там, где льется кровь, глупо говорить о культуре. Ведь война оставляет после себя тяжелые, неизгладимые последствия, которые помнятся гораздо дольше, чем высокое искусство. Культура должна сеять добро и милосердие, а не смерть и разруху.

— Это как понимать? То есть Вы утверждаете, что наши идеи неверны? Вы смеете сомневаться в идеях рейха? – майор незаметно для себе перешел к Анне на «Вы». – Я смотрю, Вы умный человек, Анна. Хотя человек… Это немножко не о Вас. Вы все недочеловеки и не имеете право передавать свои гены будущим поколениям, заполняя планету себе подобным мусором. Вы должны быть уничтожены, чтобы будущие поколения чистокровных арийцев жили на свободной земле.

Клаус подошел к стене и, выпрямившись, стал под портретом Гитлера.

— И как Чайковскому угораздило родиться среди этой генетической свалки? Не удивлюсь, если выяснится, что его в детстве украли из Европы и тайно перевезли в эту убогую страну, — съязвил майор и захохотал в восторге от собственной шутки.

Лейтенант вместе с пианистом громко загоготали, вторя майору…

— Однажды я играл в карты с самим фюрером. Держали пари на сорок одну розу, — подняв раскрасневшуюся, сплошь покрывшуюся капельками пота, физиономию сказал майор. – Ну я, конечно, проиграл. Ведь живая собака всегда лучше мертвого льва.

Майор было потянулся за своим блокнотом, но наигранный смех окружающих напомнил ему, что авторство фразы принадлежит не ему, и он обратил взор на Анну – единственного равнодушного к его шутке человека в комнате, где смеялись все, даже ни слова не понявшие девушки со скрипачом. Анна по-прежнему сидела в уголке с отсутствующим видом.

Майор тяжело поднялся и прогремел:

— А почему Вы не смеетесь?

— Ну, доложу Вам, господин майор! – сказала она укоризненно по-немецки, — я здесь не вижу ничего смешного.

Дерзкая речь заставила всех замолчать в тревожном ожидании. Лишь девушки и скрипач продолжали глупо хихикать, но вскоре почуяли неладное и уставились на Анну, ожидая объяснений. Повисла тяжелая пауза.

— Значит, здесь нет ничего смешного? Значит, все они идиоты? – строго спросил майор, указывая на солдат. – Лейтенант, запишите эту женщину в список  к нынешнему расстрелу.

— Господин майор, она и так в списке, еврейка.

— Что? Тоже еврейка? – удивился Клаус и, немного подумав, обратился к Анне. – Вот что. Залезайте на этот стул и произнесите тост в честь нашего любимого фюрера. Громко и торжественно…

Клаус искал более изощренной мести. Его мечущийся взгляд остановился на фруктах, лежащих в вазе.

— Лейтенант, поставьте эту женщину на стул и положите ей на голову вон то яблоко, — майор дулом указал на вазу с фруктами. – Сейчас я проверю свою меткость. Если Вам повезет, то пуля попадет в яблоко, а если нет, то одной еврейкой на этой земле станет меньше.

Майор прицелился, держа в нетвердой руке тяжелый пистолет. Его лицо вновь исказила злорадная улыбка. Анна закрыла глаза и в последний раз подумал о сыновьях, с которыми ей так и не суждено было снова встретиться. Настенные часы мучительно долго отсчитывали последние секунды ее жизни…

Пуля парабеллума девятого калибра, вылетев из дула, просвистела над головой Анны и, не задев яблока, попала точно в правый глаз изображению Адольфа Гитлера. Все посмотрели на портрет. Со стены на присутствующих, дымя правым глазом, пялился одноглазый фюрер. Во втором уцелевшем глазу отчетливо читался немой вопрос: «Кто посмел?» Послышался звук падающего на пол грузного тела: майор, потеряв сознание, медленно сползал с дивана на пол. И все отчетливей на плечах лейтенанта вырисовывались нашивки гауптштурмфюрера СС…

Ровно в полдень к дому подъехал штабной «фольксваген», из которого спустились два важных офицера в черной гестаповской форме. Радушный хозяин при полном параде, самочинно встретив их у крыльца, провел в дом, но долгого разговора не получилось. Уже через двадцать минут гестаповцы, все так же молча, вышли из комнаты, ведя перед собой Клауса Хейнеса – теперь уже бывшего майора СС. У одного из офицеров в руках был именной парабеллум бывшего майора – тот самый пистолет, из которого Клаус две недели назад так неудачно подпортил портрет Великого Фюрера.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Solve : *
13 × 18 =