«Благодарю Бога, что его убили раньше…»

«Благодарю Бога, что его убили раньше»

Уильям Дин Хоуэллс

Источник: Хоуэллс У.Д. Эдита / Американская новелла XIX века, т. 1, М., 1958. Избранный фрагмент.

… На следующий день Джирсон пришел опять; он был бледен и выглядел нездоровым, но в остальном оставался прежним вплоть до своей ленивой иронии.

— Пожалуй, я должен признаться, Эдита, что вчера, посвящая себя твоему богу битв, я совершил слишком много возлияний через собственное горло. Но сегодня уже все в порядке. Нужна же была разрядка.

— Обещай мне, — потребовала она, — что никогда больше не прикоснешься к алкоголю!

— Как! Не позволять луне светить? Не позволять солдату пить? Хорошо, я обещаю.

— Теперь ты не принадлежишь себе; ты не принадлежишь даже мне. Ты принадлежишь своей стране, и твой священный долг — беречь силы и здоровье ради своей страны. Я думала об этом, думала всю ночь и весь день.

— Судя по глазам, ты еще и поплакала немножко, — сказал он с обычной странной улыбкой.

— Это прошло. Я размышляла, и я преклонялась перед тобой. Неужели ты думаешь, я не понимаю, что ты перенес, прежде чем прийти к этому решению? Я мысленно прошла за тобой весь путь шаг за шагом, начиная от прежних твоих теорий и мнений.

— Ну, тебе пришлось немало потрудиться.

— И я знаю, что ты совершил это из высочайших побуждений…

— О да, низким побуждениям нет места, пока эта жестокая война…

— И ты сделал это не просто ради меня. Тогда я перестала бы тебя уважать.

— В таком случае согласимся, что не ради тебя. Человеку, который порастерял самоуважение, страшно нужно уважение всех, кого он успеет схватить за шиворот. Но оставим это. Дело сделано, и нам следует подумать о нашем будущем. Я считаю, что война не затянется; мы напугаем врага до смерти, прежде чем начнутся бои. Но надо предвидеть все случайности, Эдита. Если со мной что-нибудь произойдет…

— О Джордж! — Она, рыдая, прильнула к нему.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя связанной памятью обо мне. Это было бы для меня невыносимо, что бы со мной ни случилось.

— Я твоя навеки — на земле и в небесах, на земле и в небесах, — ей понравились эти слова; они удовлетворяли ее страсть к красивым словам.

— Ну, скажем, в небесах пусть будет так; но земля — другое дело, а я говорю о земных делах. Вот что я хотел еще сказать — о моей матери. Если что-нибудь случится…

Она вздрогнула, и он рассмеялся:

— Где же отважная подруга солдата?

Затем он снова стал серьезным.

— Если что-нибудь случится, я хочу, чтобы ты помогла ей это перенести. Ей не понравится мое решение. Она внушала мне с детства, что война — глупое и злое дело. Мой отец участвовал в Гражданской войне — с начала и до конца; он потерял на войне руку.

Она трепетала, чувствуя на плечах его руку, — а вдруг он тоже потеряет руку? Он рассмеялся, как будто догадавшись:

— Насколько мне известно, по наследству это не передается.

Затем задумчиво добавил:

— Отец вернулся, ненавидя войну, и это настроение в нем все усиливалось. Мне кажется, они с матерью решили между собой воспитать меня так, чтобы я разделял этот взгляд на войну; но все это было еще до меня. Об отце и о его убеждениях я знаю по рассказам матери; не знаю, всегда ли она так думала, но теперь это и ее убеждения. Мой поступок будет для нее ударом. Мне придется написать ей и объяснить…

Он умолк, и она спросила:

— Хочешь, Джордж, я тоже напишу?

— Пожалуй, не стоит. Нет, все, что надо, я напишу сам. Она, быть может, как-то поймет, если я скажу, что, по-моему, единственный способ хоть немного уменьшить бедствия войны — это приложить все усилия, чтобы выиграть ее как можно скорее; что я чувствую себя обязанным помочь этому, раз ничего не сделал, чтобы помешать войне; когда она началась, я почувствовал, что не имею права оставаться в стороне.

Удовлетворили его эти софизмы или нет — ее они удовлетворили. Она прильнула к его груди, закрыв глаза, и дрожащими губами шептала:

— Да, да, да!

— Но если что-нибудь случится, поезжай к ней и посмотри, не сможешь ли ты ей чем-нибудь помочь. Я ведь рассказывал тебе? Путь неблизкий… Она прикована к своему креслу…

— О, я поеду хоть на край земли! Но ничего не случится, ничего не может случиться! Мне…

Он поднялся, и она почувствовала, что повисла на нем; все еще обнимая ее, Джирсон говорил ее отцу:

— Мы выступаем немедленно, мистер Болком. Части будут формироваться в столице, потом нас всех отправят куда-нибудь в лагеря, чтобы как можно быстрее послать на фронт. Мы, разумеется, все хотим быть в авангарде; ведь мы — первая рота, явившаяся к губернатору. Я зашел рассказать об этом Эдите, но еще не успел.

Она видела его еще раз в столице штата — несколько минут на перроне, перед тем, как тронулся поезд, увозивший его полк на юг. В мундире он выглядел красивым и по-военному подтянутым, но нежный цвет лица и тонкая талия делали его похожим на девушку. Мужественный взгляд и властный голос удовлетворили ее, а то, что он был занят какими-то своими служебными обязанностями, польстило ей. Другие девушки рыдали, сетовали вслух на свою судьбу, но она чувствовала, что их сдержанное, почти холодное прощание было проникнуто высоким благородством. Только в последнюю минуту он сказал:

— Не забудь о моей матери. Эта война может оказаться не такой уж легкой прогулкой.

И он сам рассмеялся своему предположению.

Когда поезд тронулся, он махал ей, и она узнавала его руку среди десятков рук, махавших с площадки вагона другим девушкам, потому что эта рука сжимала письмо, ее письмо. Затем он вошел в вагон — без сомнения, чтобы прочитать письмо, — и она его больше не видела. Но она не боялась за него, благодаря силе того, что она называла своей любовью. То, что она называла своим Богом, — всегда произнося это слово грудным голосом и с уверенностью во взаимопонимании, — охранит его среди опасностей и приведет к ней. Если с пустым рукавом, — что ж, тогда у него будет три руки вместо двух, потому что ее руки будут принадлежать ему до самой смерти. Впрочем, почему она должна все время думать о руке, которую потерял его отец?

Его письма приходили редко, но зато она находила в них то, что ей было нужно, и она прилагала все силы, чтобы в ее письмах он находил то, что, по ее мнению, было нужно ему, — восхваляла его и служила ему поддержкой. Она написала его матери, восхваляя их общего героя, но в коротком ответе, который она получила, говорилось только, что миссис Джирсон, чувствуя себя плохо, не может написать сама и благодарит ее за письмо через особу, подписавшуюся: «Искренне ваша миссис У. Дж. Эндрюс».

Эдита решила не обижаться и написать снова, как будто другого ответа она и не ожидала. Однако, прежде чем она сочла удобным написать еще раз, пришло сообщение о первых стычках с неприятелем, и в списке убитых, переданном по телеграфу под заголовком «Наши потери незначительны», было имя Джирсона. Последовали дни, исполненные отчаянья, попытки убедить себя, что это, может быть, что это, должно быть, какой-нибудь другой Джирсон; но и фамилия, и рота, и полк, и штат были указаны слишком точно.

Потом — провал в бездну, из которой, казалось, она никогда больше не восстанет; потом взлет в облака, где уже не было горя, в черные тучи, которые закрыли солнце, но там она парила с ним, с Джорджем… с Джорджем! Она, как и ожидала, заболела, но не умерла, у нее даже не было бреда, и она скоро выздоровела. Когда она настолько оправилась, что поднялась с постели, она думала только о матери Джорджа, о его странно высказанном желании, чтобы она поехала к ней и посмотрела, не сможет ли чем-нибудь ей помочь. Святой восторг при мысли о возложенном на нее долге — эта мысль не угнетала ее, но, наоборот, придавала ей силы, — помог ей скорее поправиться.

В долгом путешествии по железной дороге из северной части штата Нью-Йорк в западную Айову ее сопровождал отец; у него были какие-то дела в Давенпорте; и он сказал, что может с тем же успехом заняться ими теперь; и он приехал с ней в маленький городок, где мать Джорджа жила в маленьком домике у конца необозримых пшеничных полей, под деревьями, оттесненными к самому краю холмистой прерии. Отец Джорджа, как и многие другие ветераны, поселился здесь после окончания Гражданской войны; он с семьей переехал сюда из восточных штатов, и Эдите казалось, что об этом свидетельствуют куст шиповника у крыльца и сад с ранними цветами, которые виднелись за калиткой дощатого забора.

В доме было очень тихо; закрытые ставни почти не пропускали света, и они с трудом различали друг друга: Эдита, высокая, в черном креповом платье; ее отец, благопристойно отошедший в сторону, держа шляпу в руке, как на похоронах; полулежащая в глубоком кресле женщина; и за креслом — другая женщина, впустившая в дом этих чужих людей.

Сидящая женщина повернула голову и снизу вверх поглядела на женщину позади своего кресла:

— Как вы сказали? Кто это?

Эдита, если бы она сделала то, чего ждала от себя, бросилась бы на колени к ногам сидящей старухи и ответила бы: «Я — Эдита нашего Джорджа!»

Но вместо своего голоса она услышала голос второй женщины:

— Я как следует не расслышала, какая фамилия. Надо бы впустить сюда побольше света.

После чего женщина подошла к окну и открыла ставни.

Тут отец Эдиты сказал голосом, которым на заседаниях «разрешал себе высказать некоторые замечания»:

— Моя фамилия — Болком, сударыня. Я — Джуниус Г. Болком из Болком Уоркс, штат Нью-Йорк; моя дочь…

— А! — перебила сидящая женщина глубоким, сильным голосом, голосом, который всегда удивлял Эдиту в хрупком, худощавом Джордже. — Дайте мне поглядеть на вас. Станьте так, чтобы на вас падал свет.

Эдита безмолвно повиновалась.

— Так, значит, вы Эдита Болком, — вздохнула женщина.

— Да, — сказала Эдита виноватым тоном, который совсем не вязался с ролью утешительницы.

— Зачем вы приехали? — спросила миссис Джирсон.

Лицо Эдиты сморщилось, колени задрожали.

— Я приехала… потому что… потому что… Джордж…

Она ничего больше не смогла сказать.

— Да, — сказала мать, — он писал мне, что просил вас приехать, если его убьют. Наверное, посылая его туда, вы этого не ожидали.

— Я его не посылала. Я скорее умерла бы, чем послала его, — ответила Эдита, и в ее грудном голосе было больше искренности, чем ей обычно удавалось в него вложить. — Я старалась дать ему свободу выбора…

— Да, ваше письмо, которое пришло с остальными его вещами, давало ему свободу выбора.

Эдита поняла теперь, от кого Джордж унаследовал свою иронию.

— Я просила его прочесть только… только после… если… я ему говорила… — запинаясь, пробормотала она.

— Разумеется, он не стал бы читать вашего письма, если бы не думал, что вы этого хотите. Болели? — резко спросила старуха.

— Очень тяжело, — ответила Эдита, испытывая жалость к себе.

— Был момент, — вмешался ее отец, — когда казалось, что дни моей дочери сочтены.

Миссис Джирсон не обратила на него внимания.

— Я полагаю, что вы умерли бы с радостью, — вы ведь такая храбрая! Но не думаю, что он умирал с радостью. Он всегда был робким мальчиком. У него такой храбрости не было; он многого боялся. Но даже когда боялся, он делал то, что решил сделать. Я знаю, что он решил идти воевать; но, зная, чего это стоило мне, когда я услышала о его решении, я знаю, чего это стоило ему. На своем веку я пережила одну войну. Когда вы посылали его туда, вы не ожидали, что его убьют.

Голос, казалось, утешал Эдиту, и это было очень кстати.

— Да, — хрипло пробормотала она. — Да, девушки этого не ожидают, женщины этого не ожидают, когда они отдают своих мужчин своей стране. Они думают, что те непременно вернутся, все так же весело маршируя; а если он вдруг вернется с пустым рукавом или даже с пустой штаниной — что же, тем больше славы, тем больше она им гордится, бедняжка!

По лицу Эдиты покатились слезы; до сих пор она не плакала, но найти понимание и сочувствие было так приятно, что теперь она заплакала.

— Да, вы не ожидали, что его убьют, — повторила миссис Джирсон голосом, снова удивительно похожим на голос Джорджа. — Вы ожидали только, что он сам кого-нибудь убьет, кого-нибудь из этих иностранцев, которые оказались там не по доброй воле, а потому, что у них нет выбора, — их мобилизуют, или как там это называется. Вы считали справедливым, чтобы мой Джордж — ваш Джордж — убивал сыновей тех несчастных матерей, мужей тех женщин, которых вам никогда не придется увидеть. — Глубокий голос старухи загремел, как псалом. — Я благодарю Бога, что он не дожил до этого! Я благодарю Бога, что они убили его раньше, и он не остался жить с руками, обагренными их кровью!

Она опустила глаза, которые подняла к небу, произнося эти слова, и обратила исступленный взгляд на Эдиту:

— Зачем на тебе траур?

Она приподнялась в кресле так, что ее беспомощное тело всей тяжестью повисло на сильных руках:

— Сними его, сними, пока я не сорвала его с тебя! …

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Solve : *
30 ⁄ 5 =