«Не чураться потребностей человеческой плоти»

«Не чураться потребностей человеческой плоти»

Александр Нежный

Источник: Нежный А. Nimbus. Повесть о докторе Гаазе. М.: Рудомино, 2013, с. 409-414.

Окунув пальцы правой руки в каменную кропильницу с водой, Федор Петрович перекрестился, открыл легкую, наполовину застекленную дверь, с трудом преклонил громко хрустнувшее колено, с усилием поднялся и по проходу между скамьями двинулся на свое место. Оно было в третьем ряду, слева, почти напротив алтаря святой Эмилии, сооруженном на свой счет академиком архитектуры Михаилом Доримедонтовичем Быковским в память носившей это имя жены.

Однако даже здесь, в храме, уже накрытый густыми волнами органа и голосами хора, среди которых один, женский, взлетал под самые своды, трепетал там, подобно птице, и падал вниз, волнуя и радуя сердце, уже ощущая в себе знакомое с давних пор состояние бесконечного покоя, как если бы он пришел в дом, где его всегда ждали и трогательно любили, Федор Петрович на некоторое время возобновил давний спор с Михаилом Доримедонтовичем по предмету вполне и весьма прозаическому, а именно — по устройству больничных ретирад (уборных). «Не могу без восхищения, — шептал он невидимому собеседнику, — глядеть на ваш алтарь. Das Wunder![чудо! (нем.)] Впрочем, и все иные ваши постройки отменно украшают древнюю столицу. Но, голубчик, спуститесь на грешную землю. Умоляю! Каково в больнице с одной ретирадой. У меня там больных под две сотни!»

И Федору Петровичу казалось, что обычно холодное, красивое лицо Михаила Доримедонтовича, с высоким лбом, волевым подбородком и темными, умными глазами, смягчалось, и, входя в положение толпящихся у заветной двери больных, он согласно кивал головой и обещал впредь с должным тщанием вникать во все подробности больничного быта. Он хотел было прибавить несомненно известное академику архитектуры mens sana in corpore sano[в здоровом теле – здоровый дух (лат.)], но тут вышел священник в ярко-зеленом орнате, с ним два министранта, уже не мальчики, но еще и не вполне юноши, в белых одеяниях, поочередно приложились к алтарю, и священник произнес:

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti.[Во имя Отца и Сына, и Святого Духа (лат.)] — И, помолчав, добавил: — Amen.

И с немногим собравшимся в это летнее воскресение в храме народом вздохнул ему в ответ Федор Петрович:

— Amen.

И вместе с этим из глубины исторгшимся вздохом исчезли беспокоящие его мысли о больных, арестантах, пересыльном замке, полицейской больнице, о Гаврилове, который вместе с любимой своей Оленькой готов бежать даже за океан, в Америку.

Исчез и господин Быковский, смиривший академическую гордыню и признавший, что архитектура должна не только взывать к Небесам, но и не чураться потребностей человеческой плоти. Он, должно быть, отправился навестить усыпальницу своей прекрасной итальянки, Эмилии, на Немецком кладбище, роскошную, надо признать, усыпальницу, прямо-таки мавзолей, чего Федор Петрович не осуждал, но и одобрить не мог. Да, не осуждал, ибо находил в этом свидетельство любви, подчас, может быть, и запоздалой, может быть, даже с оттенком вины, но зато всегда зримой.

Скорбящий ангел у могилы, печальная дева с цветком в руке, безутешно льющий слезы юноша должны воочию предъявить всем живым горестные признания разбитого сердца. О, я ее обожал! О, как я любила его! О, безжалостная смерть, зачем ты разлучила нас?! Вместе с тем пышность, с которой многие устраивают последнее прибежище для своих близких, нечаянно выдает человеческое тщеславие и лишенное всяких оснований посягательство на вечность.

Мы умрем, и дети наши приложатся к нам, и дети детей наших отойдут в то же место, а сей мавзолей из темно-коричневого гранита пребудет навечно. И все так же будет стоять перед ним скорбный ангел, смиренно принимая усопших и соболезнуя еще живым.

Гордая и ошибочная мысль, отчасти напоминающая опровергнутый Богом замысел строительства Вавилонской башни. Помысли, о, человек, что наг ты явился из чрева матери своей и нагим сойдешь в землю. И благо, если останется среди живых проникнутое любовью и молитвенной о тебе памяти сердце, лучшая усыпальница для нашего праха.

В высоте меж тем то тяжким раскатом грома, то легким журчанием перебегающего по камням ручья звучал орган и лилось пение:

— Asperges me, Domine, hyssopo, et mundobar…[Окропи меня, Господи, иссопом и буду чист (лат.)]

— Омой меня, и буду белее снега, — вслед за хором шептал Федор Петрович и уж совсем от себя прибавлял: — Омой и очисти меня от моей болезни и дай еще потрудиться в помощь людям и во славу Твою, Боже…

А грехи? Господи, как слаб человек, как много согрешает он мыслью, словом, делом и неисполнением долга. Он падает сто раз на дню и возрождается покаянием.

— Меа culpa, mea culpa, mea mahsima culpa[Мой вина, моя вина, моя великая вина (лат.)], — страстно говорил он и, подтверждая, трижды бил себя в грудь крепко сжатым кулаком.

Истинно: человек попросту не думает, сколь многое зависит от него в мире и сколь многое могло бы измениться вокруг, будь он сам добрее, чище и справедливей. Мир несовершенен, потому что далек от совершенства я сам. Наставляю всех и в первую очередь самого себя как самого слабого и самого грешного среди всех. Человек! Не упускай случая помочь другому, даже если для этого тебе придется просить у сильных мира сего. Тебя могут унизить отказом — не считай это унижением. Не стыдись! Пусть стыдится тот, у кого была возможность подать руку падающему — а он прошел мимо; кто мог согреть страдающего словом поддержки — а он заморозил свои уста гордыней; кому по силам было вызволить бедняка из беды — а он рассудил, что своя рубашка ближе к телу. И помни: всякое унижение, перенесенное для ближнего и, стало быть, для Христа, в свое время превратится в драгоценную жемчужину, которая станет лучшим достоянием сокровищницы твоего сердца.

Kyrie eleison. Kyrie eleison. Christe eleison.[Господи, помилуй, Господи, помилуй, Христос, помилуй (лат.)] Где, как не в храме, с души мало-помалу сползает короста обыденной жизни? Где, как не в храме, с глаз спадает пелена повседневных забот? И где, как не в храме, с особенной силой чувствуя свое недостоинство, ты безмолвно кричишь: Господи, помилуй! Спроси себя, пока в тебе есть мужество для ответа: возможна была бы сама жизнь, если бы Господь ежедневно и ежечасно не миловал нас? Не пресекся бы разве корень человечества, как уже было в допотопные времена, если бы Господь не снисходил к нашим слабостям, не прощал наши грехи и не покрывал своим милосердием наши пороки?

О, играй орган, сокрушай мое сердце до самых его сокровенных глубин, возноси в неизмеримую высь и бросай в бездонную пропасть; говори чудным своим языком о жизни вечной, о той, которая следует за последним вздохом и которую дарует Господь по бесконечному Своему милосердию. Gloria… Воскликнем, братья и сестры: Glohia in excelsis Deo. Et in terra pax hominibus bonae volutatis.[Слава в вышних Богу и на земле мир людям Его благоволения (лат.)] Как не воздать хвалу Тебе, Господи, Агнец Божий, взявший на Себя грехи мира! И как не припасть к Тебе с молитвой о всех несчастных, страждущих, гибнущих среди всеобщего равнодушия! Не дай им усомниться в Тебе. Ты один свят, Ты один Господь, Ты один Всевышний, и Ты дал человеку свободу выбирать между добром и злом.

Или на пути к добру надо всю жизнь расчищать нагромождения зла?! Alleluia, alleluia, alleluia.

Не говорил Тебе: мимо пронеси эту чашу. Нет, Господи, со смирением и верой я принял ее, и если были в моей жизни минуты уныния и горького разочарования, то Ты знаешь их причину и по благости Твоей простишь их мне. Ты дал мне долгую жизнь; и если сейчас она угасает, то мое последнее слово — это безмерная благодарность Тебе. За все, Боже мой, — за все сбывшееся и несбывшееся, за опалившую в юности мое сердце искру любови, за труды, ради которых Ты вывел меня в землю чужую, ставшую, однако, Отечеством, за горечь бесплодных усилий, за мои невидимые миру, но ведомые Тебе слезы, за счастье облегчить участь страдающему, за мою бедность, которая мне дороже всех сокровищ мира. Аллилуйя.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Solve : *
10 − 5 =