Пионер ненасильственного сопротивления

Пионер ненасильственного сопротивления

Гололоб Г.А.

В своем выступлении по берлинскому радио, прозвучавшем через два дня после того, как Гитлер был избран канцлером Германии, лютеранский пастор Дитрих Бонхёффер заявил: «Мы забываем о человеке, одиноко предстоящем высшей власти, и о том, что каждый, кто налагает насильственно руки на другого человека, попирает вечные законы и берет на себя сверхчеловеческую власть, которая в итоге сокрушит его» (цит по: Метаксас Э. Дитрих Бонхёффер. Праведник мира против Третьего Рейха. М.: Эксмо, 2012, с. 169-170). В истории человечества было очень мало периодов, когда одиноким людям не было никакой необходимости противостоять собственному правительству. Ниже мы поговорим о Генри Торо — человеке, не побоявшемся «одиноко предстать высшей власти» в самой демократической стране мира — США. Сегодня – когда насилие над свободой личности и совести людей приняло не просто тоталитарные, а глобальные размеры – важно знать, как противостоять власти, переставшей придерживаться основных принципов демократии.

Предшественник и учитель Генри Торо

Говорить о мировоззрении Генри Торо нельзя в отрыве от мировоззрения его учителя — писателя и поэта Ральфа Уолдо Эмерсона (1803-1882). Эмерсон был некоторое время пастором унитарианской церкви, но, разойдясь с ее учредителями в убеждениях, посвятил себя независимой духовной деятельности, издавая газету «The Dial» («Циферблат»). Речи и эссе Эмерсона во многом определили развитие американской философской и эстетической мысли, став неотъемлемой частью национального культурного наследия. Исследование конформизма, как явления массовой психологии, привело Эмерсона к пониманию необходимости «гражданского неповиновения», хотя в своих многочисленных публикациях этого выражения он не употреблял. Смысл его проповеди «доверия к себе» состоял именно в призыве к гражданскому протесту, не выливающемуся в насильственные формы, а представляющему собой лишь индивидуальный отказ поддерживать несправедливые действия властей.

Конечно, Эмерсон был в этом деле не одинок. Идею мирного сопротивления неправедным законам тогда разделяли многие американские религиозные движения: квакеры, непротивленцы, перфекционисты, некоторые представители унитарианской церкви (У.Э. Чаннинг), кальвинистские богословы «новой волны» из Оберлинского колледжа в Огайо, аболиционисты Гаррисон и Филлипс. Среди философов-трансценденталистов, кроме Эмерсона, наиболее яркими выразителями идеи гражданского неповиновения были Генри Торо и Бронсон Олкотт. Ненасильственный протест их философии объяснялся приоритетом отдельной личности над обществом, поскольку воля Бога постигается лишь внутри души человека.

В 1841 году Эмерсон выдвинул тезис о том, что любое государство неправедно, а значит никто не должен слепо подчиняться закону. Логичным развитием этой мысли явилось эссе «Доверие к ce6e», в котором он говорил о преимущественной ответственности человека перед своей совестью. «Любые законы, кроме тех, которые мы признаем над собой, смешны» (Emerson R.W. Complete Works in 12 vols. (Revisеd Edition). Boston, 1883-1893, v. II, Р. 52). Он признавал лишь законы высшей справедливости, неподвластные воле общества, законодателя или чиновника и предполагающие непременную социальную активность личности. Для Эмерсона «доверие к себе» было тождественно духовному нонконформизму, героизму и прямо противоположно эгоизму. Эхо бушевавших в Америке споров о соотношении политической целесообразности и высшего морального закона отдалось в России, многократно усиленное, в учении Толстого. Нонконформизм Толстого, как гражданский, так и религиозный, имел много параллелей с бунтарством Торо, Эмерсона, Паркера.

В наиболее сжатом виде социальные взгляды Эмерсона представлены в книге «Путь жизни» (1860), которая явилась итогом философских размышлений писателя о сущности жизни, бытии личности и социальной общности, свободе воли и предопределении, об отношениях человека как биологического вида с природой. Кальвинистская доктрина предопределения всегда была чужда писателю, но представление о свободе воли наиболее четко он сформулировал именно в этой книге, а также в эссе «Судьба». Рассматривая волю в двух планах — социальном и метафизическом, он предлагал способ совмещения личной свободы и социальной необходимости. Если на уровне социальном человек и общество сами могут решать свою судьбу, то на уровне «космическом» существует лишь благая воля Творца, которую Эмерсон именовал «прекрасной необходимостью», «пути» которой «к своей цели неисповедимы» (Указ. Соч., v. VI, РР. 13-14).

В своем трактате «О природе» Эмерсон пытался научить людей воспринимать природу и находить скрытый в ней нравственный смысл. 1 января 1835 году в Конкорде состоялась лекция Эмерсона «О пользе естественной истории», на которой, по всей вероятности, присутствовал и молодой Торо. Он мог слышать слова философа, призывавшего земляков изучать природу, ибо она дает здоровье и радость от созерцания истины, совершенствует ум и позволяет человеку познать самого себя. Этому правилу Торо следовал буквально, о чем говорят его образ жизни и творчество. Именно Эмерсон назвал Торо «бакалавром природы», а в его устах это было величайшей похвалой.

Американский философ-трансценденталист верил, что Мировой разум (Мировая Душа, Бесконечная Верховная Сущность, Верховный Дух, Сверхдуша) направляет развитие человечества, определяя время падения и расцвета цивилизаций. «История — это летопись деяний Мирового Разума» (Emerson R. W. Complete Works (Revised Edition). Boston, 1883, v. II, Р. 9). «Все законы обязаны ему своим существованием, все они более или менее отчетливо выражают веления этой Верховной Сущности» (там же, Р. 11). Даже в борьбе людских страстей и интересов Эмерсон видел таинственное действие Мирового Духа. Какой бы аспект жизни и деятельности человека ни подвергал анализу американский мыслитель, во всем он усматривал действие морального закона, направляемого Мировым Разумом.

Эмерсон органически сочетал общеобязательную мораль со свободой отдельной человеческой личности: «Нам невозможно потерять ничего из истинно важного. Бедствия, лишения — это все частности; целое остается неприкосновенным в нашей душе», — говорил он в своих «Опытах». Рассматривая силу, руководящую историческим процессом, благой и всемогущей, целью мировой истории он видел состояние, которое приведет к созданию гармонической связи индивидуального и общественного, к отсутствию принуждения, к альтруистическому служению ближнему. Своим призывом к независимости личности Эмерсон сформулировал основной принцип американской демократии, которая в этом отношении остается у него в постоянном долгу.

Представляется, что антирабовладельческие выступления Торо были закономерным и логическим развитием его трансценденталистских идей, возвышающих личность над обществом. Неудивительно,  что писатель-гуманист любил, уединившись на лоне природы, воспринимать «Божественное Откровение». Одиночество Торо, правда, имело не только «мистическое», но и социальное значение, выражавшее мирный протест против государства. Торо утверждал самоценность личности как творческого начала, развивал неоплатоновскую идею сопричастности человека миру. Его концепция «личной автономии» имела гуманистический характер и в отличие от других теорий не вела к гипертрофии индивидуального «я».

Еще в Гарварде на Торо произвели огромное впечатление лекции Эмерсона. По возвращении в Конкорд он сблизился с философом и в 1840 году стал членом эмерсоновского кружка. В 1841- 1843 годах (и позже, в 1847-1849 годах) Торо жил в доме Эмерсона на правах друга, помогал по хозяйству, занимался с детьми, редактировал журнал трансценденталистов «Дайел», когда Эмерсон ездил по стране с чтением лекций. И хотя в области трансцендентальной теории авторитет Эмерсона оставался непререкаемым, в американском литературном пантеоне бывший ученик скоро потеснил учителя.

В понимании Эмерсона одиночество представляло собой способ формирования мировоззрения во времена духовного насилия и конформизма. Чтобы быть человеком, считал он, нужно практиковать одиночество — либо на лоне природы, либо внутреннее, среди толпы. Понятие «одиночество» для него не означало изоляции личности, писатель постоянно подчеркивал, что человек должен активно участвовать в окружающей жизни, сохраняя свою духовную независимость. Поэтому молодой поэт жил просто, обходясь абсолютно необходимым, умел делать любую работу, ценил природу родного края… О независимости его суждений говорило многое: он не посещал церкви, отвергал официальную веру ради «естественной религии», не платил налога правительству, поощрявшему рабовладение (за что и попал в тюрьму), укрывал беглых рабов и помогал им переправляться на север.

Торо был твердо уверен, что прогресс общества невозможен без моральных реформ. Такой взгляд со всей очевидностью вытекал из мировоззрения писателя, ибо для него всякий прогресс — в первую очередь категория нравственная. В «Уолдене» он утверждал: внутренняя реформа — основа всякого социального улучшения. Этот путь долог и труден, но именно он ведет к цели, все остальные уводят в сторону. К попыткам перестроить общество с помощью средств более радикальных он неизменно относился скептически. Он изменил принципу ненасильственного сопротивления лишь в конце своей жизни, оказавшись перед лицом тех бесчисленных насилий, которые принесла с собой Гражданская война (1861-1865).

Основные вехи в биографии Генри Торо

Писатель и философ Генри Дэвид Торо (1817-1862) известен в основном как автор книг «Неделя на Конкорде и Мерримаке» (1849) и «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854). Ему принадлежит также ставшее знаменитымлишь в XX-м веке эссе «О гражданском неповиновении», во многом определившее деятельность Мохандаса Ганди и Мартина Лютера Кинга. Оно также вдохновило английских рабочих вначале этого же столетия и борцов датского сопротивления в годы Второй мировой войны. Среди его почитателей мы встречаем Драйзера и Пруста, Хемингуэя и Стивенсона, Шоу и Фроста. К его творчеству в поисках этического идеала обращался Л.Н. Толстой. Мысли Торо не утратили своего значения и по сей день. В 1962 году американский исследователь Шерман Пол призвал своих соотечественников прочесть произведения Торо заново, отказавшись от предвзятых мнений, застарелых предрассудков и привычных стереотипов (Paul, Sherman. Introduction // Thoreau. A Collection of Critical Essays (Englewood Cliffs, N. J., 1962), Р. 3). Так чем же был знаменит этот человек?

Генри Дэвид Торо родился в Конкорде 12 июня 1817 года. Его предками по отцовской линии были французы, а мать происходила из потомков шотландских переселенцев. Отец Торо занимался торговлей, но вскоре после рождения сына разорился. В возрасте 15-ти лет Генри поступил в Гарвардский университет, где изучал древние и современные языки, историю. В 1837 году Торо успешно защитил дипломную работу, но диплом получать отказался, так как за его оформление требовалось заплатить 5 долларов пошлины. Тут мы впервые встречаемся с феноменом его социального упрямства.

Несмотря на отсутствие этого важного документа, Торо вернулся в Конкорд, став учителем в городской школе. Но уже через год молодой педагог лишился работы, резко выступив против принятой в те дни практики телесных наказаний. Поскольку в период экономического кризиса другого места работы нельзя было найти, Генри с братом Джоном открыли частную школу с углубленным изучением естествознания. Поскольку телесные наказания были там запрещены, это обусловило хорошую посещаемость. В это время Торо получил налоговый лист унитарианской церкви, вновь отказался платить и таким образом вышел из общины унитариев, не присоединяясь ни к какой другой. Так за бортом унитарианской церкви оказался еще один философ-трансценденталист.

Весной 1845 года философ строит хижину на берегу Уолденского пруда, а уже 4 июля, в День Независимости Америки, поселяется в ней, чтобы осуществить свои принципы упрощенного образа жизни и независимого существования на практике. Все необходимое для жизни он обеспечивал самостоятельно, проводя большую часть времени за огородничеством, рыбалкой, чтением классиков, плаванием и греблей. При этом он не прятался от людей и регулярно общался с жителями Конкорда, включая самого владельца пруда — Эмерсона. Полной изоляции от общества, однако, у него не получилось: мать Генри регулярно приходила забирать белье в стирку.

Итогом Уолденского затворничества, которое длилось два года и два месяца, стал главный труд Торо «Уолден, или Жизнь в лесу». Когда же летом 1846 года отшельник отправился в город, чтобы забрать из починки сапоги, его поймала полиция, обвинила в неуплате подушного налога, и поставила выбор: плати или садись в тюрьму. Торо сел в тюрьму. Он находился за решеткой одни сутки и замыслил там эссе «О долге гражданского неповиновения». Рассказывают, что Ральф Эмерсон, узрев своего друга в камере, изумленно воскликнул: «Почему Вы здесь, Генри?» На это тот ответил: «А Вы, Ральф, почему не здесь?» Налог за него заплатили друзья, так что на следующий день он был выпущен на свободу.

Принятие закона о беглых рабах (1850) и законопроекта «Канзас-Небраска» (1854) фактически позволило распространиться рабству на новых территориях. Несколько кальвинистских пасторов «новой волны» из Оберлинского колледжа в Огайо умышленно нарушали закон о беглых рабах и шли за это в тюрьму, вызвав тем самым большой общественный резонанс. Сам Торо от проповеди непротивления перешел к более активным действиям, приняв участие в деятельности так называемой «подземной железной дороги» — тайной аболиционистской организации, члены которой переправляли беглых рабов на север, в Канаду. В 1851 году он прятал беглого раба Генри Уильямса, а в 1853 году дал приют обессилевшему негру, который проделал долгий путь с Юга (фактически он выходил его и отправил дальше на Север). То, что Торо укрывал беглецов, было само по себе небезопасно, ибо грозило тюремным заключением или крупным денежным штрафом (он покупал им билеты и сопровождал до следующей станции, передавая в руки других участников «подземной железной дороги»). Этой нелегальной деятельностью он занимался больше, чем кто-либо в Конкорде.

Особо бурные выступления вызвала поимка раба Энтони Бернса, которого ожидал суд и расправа в Бостоне. 26 мая 1854 года собрался многолюдный митинг, на котором Теодор Паркер и Уэнделл Филлипс выступили с призывом на деле доказать любовь к свободе и ненависть к рабству. Двухтысячная толпа пыталась ворваться в здание суда и освободить арестованного. Страсти не утихали целую неделю. В День независимости, 4 июля 1854 года, на митинге аболиционистов в местечке Фрамингам Торо произнес речь, которая сразу привлекла к себе внимание широкой общественности и была опубликована в «Либерейторе», затем в нью-йоркской «Трибюн». Он призвал всех американцев к гражданскому сопротивлению, которое должно быть выражено в категорическом отказе уплачивать налоги и работать в государственных учреждениях.

В 1859 году белый аболиционист Джон Браун попытался вооружить негров, организовав нападение на арсенал оружия вблизи города Харперс-Ферри (штат Мирэленд), но рабы его не поддержали. В своей последней речи на суде Браун заявил: «Я отрицаю все, кроме того, в чем признался, то есть моего намерения освободить рабов. Я хотел осуществить это мирным путем, как это было сделано прошлой зимой, когда я пришёл в Миссури, вывел оттуда рабов без единого ружья, провел их через всю страну и оставил в Канаде. Я хотел сделать то же самое, только в большем масштабе. Это все, что я задумал. Никогда не замышлял я ни убийства, ни предательства, ни уничтожения имущества… Библия учит меня, что я не должен делать людям того, чего я не хочу, чтобы люди делали мне. Далее, она учит меня „помнить тех, кто в оковах, как будто бы и ты закован с ними“. Я пытался действовать согласно этому учению…»

Хотя Браун пытался доказать, что намеревался использовать оружие лишь для устрашения противников, ни он сам, ни его сторонники не смогли избежать ни выстрелов, ни жертв. 2 декабря 1859 года его казнили. Браун встретил смерть с исключительным мужеством, поскольку считал правым дело всей своей жизни – достижение равного положения всех людей перед Богом. Многие северяне пытались освободить его из тюрьмы, но все их усилия не принесли результатов. В час смерти Брауна, в 11 часов утра, на Севере зазвонили колокола, и целую минуту не смолкала оружейная пальба. Проповедники рассказывали своей пастве о жизни и мученической смерти Джона Брауна. Джон Браун умер, но его смерть вызвала большой общественный резонанс.

Смерть Брауна была последней каплей в деле терпимости Торо к государству, поскольку вскоре он был вынужден изменить даже своему принципу ненасильственного сопротивления. Это объясняет то, почему, вопреки мнению даже самих аболиционистов, Торо смело выступил в защиту Джона Брауна, а после казни последнего объявил его национальным героем. В это время он написал: «Весь последний месяц я жил, охваченный чувством неизмеримой утраты. Я сперва не мог понять, что со мной. Наконец понял: я потерял свою страну…» После восстания Джона Брауна Торо помог бежать сподвижнику последнего, Ф. Мерриаму, а немного позже принял участие в спасении аболициониста Ф. Сэнборна, которого власти собирались арестовать по делу Брауна. Тогда Торо был уже тяжело болен туберкулезом. Когда в последние месяцы он готовил к печати свои произведения, младшая сестра София и друзья преданно ухаживали за ним. Умиравшего философа спросили: «Готовы ли Вы к переходу в мир иной?» Он ответил: «Невозможно думать о двух мирах одновременно». 6 мая 1862 года Генри Дэвид Торо ушел из жизни.

«Неделя на Конкорде и Мерримаке»

Эта книга была закончена автором в июле 1846 года, но опубликована лишь три года спустя. Торо безуспешно пытался найти для нее издателя и, в конце концов, напечатал книгу за свой счет. Расходилась она плохо, в результате библиотека писателя значительно пополнилась за счет нераспроданных экземпляров. Несмотря на несовершенство формы, книга интересна. Она отражает становление взглядов Торо на природу и общество, политику и религию, его моральных и эстетических воззрений. Создавая «Неделю», Торо вырабатывал свой стиль, искал новые средства выразительности, экспериментировал с формой.

Композиционно книга выдержана в виде записок путешественника и имеет форму дневника. Образцами для Торо могли служить известные произведения этого жанра: «Книга эскизов» Сюжетным стержнем «Недели» послужило путешествие, предпринятое братьями Торо летом 1839 года по рекам Конкорд и Мерримак. Автор увлеченно описывает прелесть ново-английского пейзажа с его полями, каналами, фермерскими домиками, непременными фигурами рыбаков на реке. Зарисовки интересны не только сами по себе. Они часто становятся поводом для «метафизических» размышлений. Писатель противопоставляет тех, кто ведет простую жизнь среди природы, городским жителям, занятым накоплением и приумножением богатства. На собственном примере Торо показывал американцам путь получения духовных удовольствий при наличии умеренных потребностей и простоты всего его уклада жизни.

Кроме того, Торо выступал за сохранение природы от варварского использования и защищал естественные права коренных жителей Америки. Он призывал ученых уделить достаточное внимание индейцам, их языку и обычаям. Торо намеревался написать книгу об индейцах, собрал обширный материал об их жизни, обычаях, истории, но смерть не дала ему закончить этот труд. Наблюдения над жизнью индейцев, размышления об их судьбе, разбросанные в разных сочинениях Торо, являются своеобразным памятником этому народу, обвинением его притеснителям.

Торо был одним из немногих, кто считал истребление коренных племен позорным пятном на совести нации. В «Неделе» он рассказал печальную историю колонизации новых земель: «Приходит белый человек… Он покупает мокасины и корзинки индейцев, затем их охотничьи угодья. Через некоторое время он забывает, где были их могилы, и перепахивает их кости» (Thoreau, Henry David. The Writings in 20 vols. Boston & New York, 1906, v. I, Р. 52). Сочувствие к гонимым и презрение к гонителям привели его к той же самой мысли, к которой пришел и Мелвилл в «Тайпи»: «дикие» племена благороднее «цивилизованных» американцев, а цивилизация — проклятье, корень многих бед и пороков. Она дает удобства, но лишает людей преимуществ жизни на природе. Торо словно подводит читателя к мысли, что лучше отречься от этих благ ради простой жизни и осуществления здорового физического труда.

В «Неделе» подвергнуты критике государственные институты, церковь и моральные нормы, хотя и не так откровенно, как в поздней публицистике. Современная ему церковь, заявил Торо, вытравила из христианства самую суть, сохранив лишь оболочку. Какой американский пастор, вопрошал Торо, не кривя душой, станет убеждать паству раздать имущество бедным? И какой прихожанин может считать себя честным человеком, если, услышав такую проповедь, тотчас не покинет церкви? В стране, гордившейся своими набожностью и благочестием, очень дерзко должны были прозвучать слова Торо: «В наши дни больше всего неверующих среди тех, кто молится, соблюдает день субботний и строит новые храмы» (там же, v. I, Р. 77). Торо предложил своим читателям обратиться к «естественной религии», иначе говоря, практиковать «доверие к себе» в вопросах веры. Подлинная вера, полагал он, не нуждается в посредниках, церквах и храмах.

Религия была для Торо, прежде всего, связана с соблюдением определенных нравственных правил. Он искал идеал, который мог бы предложить людям в качестве морального кодекса. Следуя традиции Чаннинга, Эмерсона, Паркера, он обрел его в нравственном учении христианства. Любовь, простота, бедность — вот основные постулаты христианской морали, на которые опирался в своих рекомендациях Генри Торо. Книги и эссе Торо обладали безусловным своеобразием, характерным для произведений трансценденталистов: библейской простотой, афористичностью, яркой парадоксальностью мысли, философской трактовкой основных этических проблем. В «Неделе», например, Торо пишет совершенно в духе евангельской мудрости: «Бедный богач! Все, что у него есть — это то, что он купил… Я же — самый богатый владелец на Мерримаке: все, что вижу, — мое. По-настоящему богат тот, кто летом и зимой находит удовлетворение в собственных мыслях» (там же, v. I, Р. 373).

Молодой поклонник Эмерсона видел мощное средство совершенствования общества в дружбе и любви. Дружба, в его представлении, — это возвышающее душу общение, основанное на доверии и взаимопонимании, которое людей делает существами «богоподобными». В повседневной жизни люди, однако, довольствуются жалким суррогатом и даже не замечают этого. В самом деле, разве можно назвать дружбой отношения, основанные лишь на взаимной выгоде и корыстном расчете? «Если фермер снизил немного цену на лес или отдал голос за соседа на местных выборах, подарил ему бочку яблок или разрешил попользоваться своей повозкой, — это считается высшим проявлением дружбы… Когда говорят, что человек тебе друг, обычно имеют в виду, что он тебе не враг» (там же, v. I, Р. 282).

Искусство и литература, по глубокому убеждению писателя, должны быть активны. Их назначение — не только просвещать и воспитывать, но вдохновлять на открытый протест против социальной несправедливости. «Книги, в которых каждая мысль смела, которые недоступны праздным и не нравятся робким, которые делают нас опасными для существующих институтов, — такие книги называю я хорошими» (там же, v. I, Р. 99). Торо — это нонконформист с высоко развитым чувством доверия к себе, удел которого — идти своим путем, не поддаваясь тирании общественного мнения. Быть верным своим принципам Торо считал долгом каждого, в первую очередь — поэта. «Самая лучшая поэма не та, которая им написана, — замечал Торо, — но та, которая им прожита» (там же, v. I, Р. 365). Эти слова следует воспринимать как выпад против тех писателей, чья жизнь не была воплощением их взглядов. Самого Торо, при всем максимализме его требований, никто не мог бы заподозрить в непоследовательности. Именно этой жизни мы обязаны тем, что родилась на свет книга, которую можно назвать его второй «самой лучшей поэмой». Этой книгой стал «Уолден».

«Уолден, или Жизнь в лесу»

4 июля 1845 года в духе эмерсоновского «доверия к себе» Торо отправился на Уолденский пруд, построил бревенчатый домик и жил там два года и два месяца, содержа себя трудом своих рук. Он выращивал бобы, ловил рыбу, принимал гостей, писал «Неделю на Конкорде и Мерримаке» и размышлял над «основными фактами жизни». В его уединении преуспевающие конкордцы увидели вызов своему образу жизни и системе ценностей. Воспитанные в пуританских традициях Коттона Мэзера и Бенджамина Франклина, они не одобряли человека, который, имея гарвардский диплом, не стремился сделать карьеру, скопить состояние, а жил совсем просто, обходясь самым необходимым.

Опыт «естественной жизни» Торо и послужил основой для создания книги «Уолден, или Жизнь в лесу», которая вышла в свет лишь 10 августа 1854 года. Тем не менее, ей суждено было преодолеть границы времени, став одним из ярчайших произведений мировой литературы. Сразу же после появления «Уолдена» возник спор, не затухающий и по сей день: кто же такой Торо — эгоист, равнодушный к благу ближнего (мнение Джеймса Рассела Лоуэлла), или «живая душа», совесть нации; угрюмый отшельник, бежавший от жизни (мнение Синклера Льюиса)?

Впрочем, непопулярность Торо в Америке конца XIX века была вызвана другой причиной: он родился не в то время. Во времена промышленного бума 70—80-х годов американцы не были склонны прислушиваться к странным призывам современных им пророков о необходимости умерить свои аппетиты. Поскольку писатель не верил в миф об избранности Америки, это также не могло способствовать росту его славы в стране, которая восторженно внимала речам Теодора Рузвельта, оправдывавшего колониальные захваты «особой миссией Америки». И лишь после кризиса 30-х годов XX века американцы задумались над предостережениями конкордского философа. Тогда-то и началась серьезная переоценка всего литературного и философского наследия Торо на его родине.

Оценить значение уолденского эксперимента можно лишь с помощью пристального внимания к философским воззрениям Торо. В книге создан образ человека, который живет независимой духовной жизнью, практикуя одиночество, обогащая ближних, даря им богатство своего духовного мира и мудрость философского постижения бытия. Уединение Торо на берегу Уолдена не было выходкой мизантропа. Оно было необходимо для развития личности, ее самопознания и совершенствования, для выполнения миссии «поэта», ибо только в одиночестве — так полагал и Эмерсон — можно воспринять Божественное Откровение. Сосредоточенность, интимное общение с Богом, необходимое для мистика, казались Торо невозможными в суете и шуме городской жизни. Для этого требовалось уединение на лоне природы.

Кроме того, уолденское «отшельничество» демонстрировало неприятие американского образа жизни, отрицание тех черт общества, которые не соответствовали нравственному идеалу писателя. Его «затворничество» было по сути своей пассивной формой гражданского неповиновения. Каждый человек, полагал Торо, должен практиковать одиночество, чтобы стать полноценным членом идеального общества. «Уолден» — прежде всего, апология простой жизни, размышление о том, каким образом человек может усовершенствовать себя, сделав свою жизнь более плодотворной. В ограничении потребностей, отказе от роскоши, стремлении к простоте Торо видел способ сделать жизнь людей более осмысленной. Собственность для него — символ гнета, капкан, попав в который человек лишается самого драгоценного блага — свободы. Люди ведут «жизнь тихого отчаяния», потому что их поработили вещи. Мудрость состоит не в том, чтобы копить сокровища, «которые… моль и ржа истребляют, воры подкапывают и крадут», а в том, чтобы «покорить и культивировать немногие кубические футы своей плоти» (Торо Т. Д. Уолден, или Жизнь в лесу. М., 1962, с. 7).

Торо не имел собственности, на которую кто-либо мог покуситься, и потому у него никогда ничего не пропадало, и никто не причинял ему вреда, кроме «официальных представителей штата» (там же, с. 112). «Если бы все жили так просто, как я жил тогда, — писал он в «Уолдене», — кражи и грабежи были бы неизвестны. Они имеют место только в тех обществах, где у одних есть излишки, а другие не имеют даже необходимого» (там же, с. 112). В книге чувствуется полемика с обывательской идеологией американского общества. Торо обосновал свой бунт против государства следующим образом: если у человека нет собственности и он живет просто и праведно, защита властей ему не нужна.

Владелец удобного дома, который обошелся ему всего в двадцать восемь долларов и двенадцать с половиной центов, уверял читателя, что можно быть сытым одним портулаком и кукурузой, сваренной с солью, а одежду носить до тех пор, пока в ней еще можно молиться Богу. Торо не имел в виду, что его примеру необходимо следовать буквально, но предлагал лишь принцип, на котором можно построить «правильную жизнь». Своему образу жизни он придавал метафорическое значение, о чем свидетельствует его письмо Г. Блейку: «Как проповедник я хотел бы сказать людям… о хлебе жизни, по сравнению с которым пшеничный хлеб покажется отрубями» (Thoreau, Henry David. The Writings in 20 vols. Boston & New York, 1906, v. I; Р. 309).

Одним словом, создавая нравственный идеал, Торо выступал как моральный критик, далекий от соображений политической экономии. Культу обогащения, расцветавшему на американской почве, противопоставлены ценности совсем иного плана — добровольная бедность, самоуглубление, философское созерцание природы. «Не сомневаюсь, — продолжал писатель, — что моим согражданам это казалось полной праздностью, но если бы меня судили цветы и птицы со своей точки зрения, меня не в чем было бы упрекнуть» (Торо Т. Д. Уолден, или Жизнь в лесу. М., 1962, с. 75).

Одним из устоев нравственной утопии Торо было сближение с природой. Жить в лесу — значило обрести душевное здоровье и моральное совершенство, поскольку природа — воплощение красоты и божественной мудрости. «Природой невозможно пресытиться. Нам необходимы бодрящие зрелища ее неисчерпаемой силы, ее титанической мощи — морской берег, усеянный обломками крушений, дикие заросли живых и гниющих стволов, грозовые тучи и трехнедельный дождь, вызывающий наводнение» (там же, с. 201). Он исключал возможность того, что законы природы могут быть неблагоприятны для человека, и в этом расходился с Мелвиллом и с американскими натуралистами, изображавшими борьбу «всех против всех» в природе и обществе как неумолимый закон и неизбежное зло.

Еще в 1823 году в «Пионерах» Фенимор Купер писал об опасности истребления природных богатств Америки. В 1840-х годах она приняла еще более широкий размах. Торо был свидетелем массовой вырубки лесов, расширения фермерских участков, интенсивного строительства железных дорог! Писателя охватывало чувство безнадежности при виде неотвратимого наступления цивилизации на священные для него поля и леса. Неизбежные явления, сопутствующие развитию промышленного общества, рассматривались им через призму нравственной доктрины трансценденталистов: не может быть безнаказанным любое насилие над природой, ведущее к разрушению человеческой личности и к деградации общества. Трансценденталистские убеждения сделали Торо решительным противником всякого нарушения естественной гармонии.

Ральф Габриэл в книге «Развитие демократической мысли в Америке» писал: «Торо видел, хоть и смутно, но яснее, чем кто-либо из его современников, рождение новых сил, враждебных великим доктринам морального закона и свободы личности. Одной из них был быстрый рост промышленности, другой — национализм, который усиливал власть государства». О второй доктрине нам бы хотелось поговорить более детально. Сам писатель делает это в своей книге блестящим образом при помощи развернутой метафоры, осложненной сравнением и гиперболой: побоище красных и черных муравьев Торо называет «гражданской войной между красными республиканцами и черными империалистами» (Торо Т. Д. Уолден, или Жизнь в лесу. М., 1962, с. 147). Прочитав описание этой битвы, мы поймем отношение писателя к войне и насилию. Кстати, как Торо подчеркивал, зловещая битва «республиканцев» и «империалистов» муравьиного мира имела место уже в 1845 году, т.е. за год до начала войны, развязанной США против Мексики.

В уолденском уединении Торо слышал пальбу пушек и видел дым выстрелов во время маневров. Невидимых участников военных упражнений он сравнивал с трутнями. Иронизируя над газетными штампами того времени, Торо писал в свойственной ему манере: «Но иногда ко мне в лес доносились подлинно вдохновенные звуки: трубы пели о славе, и я ощущал желание проткнуть какого-нибудь мексиканца — стоит ли останавливаться перед таким пустяком? — и искал глазами сурка или скунса, на котором мог бы испробовать свой воинственный пыл» (там же, с. 104). И здесь же давал читателю понять, что войну с Мексикой необходимо признать столь же справедливой, как и крестовые походы в Палестину.

Уолденское «отшельничество» Торо было по существу вызовом не только американскому образу жизни, но и социальной системе страны. На берегу Уолдена Торо искал убежища от «гнусных порядков», убежать от которых совсем ему было никак невозможно. Государство в лице местного констебля настигло его и там, потребовав уплаты налога. Поскольку писатель отказался платить налог правительству, развязавшему летом 1846 году захватническую войну против Мексики, конфронтация с властями кончилась для Торо тюремным заключением. Правда, уолденский бунтарь провел за решеткой всего одну ночь, поскольку один из его родственников внес в казну требуемый доллар.

Краткость заключения, однако, не умаляет значимости гражданского протеста писателя: Торо не просто предпочел тюрьму сотрудничеству с правительством, действия которого осуждал, но и сформулировал целую программу гражданского сопротивления. По его глубокому убеждению, массовое неповиновение властям способно привести к восстановлению социальной справедливости. Конкордский Давид (а именно так нарекли Торо при крещении) бросил вызов Голиафу. Из неравной схватки с государством он вышел победителем, отстояв право личности на гражданский протест.

«Гражданское неповиновение»

Аболиционизм 1830-1850-х годов был многим обязан американскому религиозному бунтарству: на многих борцов против рабства оказала большое влияние полемическая страстность антирабовладельческих выступлений такой протестантской христианской конфессии, как Друзья Бога или квакеры. В результате аболиционистской деятельности этих христиан, трудно назвать сколько-нибудь значительного писателя или общественного деятеля, который оказался бы в стороне от проблемы рабовладения. В течение трех десятилетий перед Гражданской войной эта проблема широко обсуждалась в теоретическом плане. На страницах газет и журналов шли непрекращающиеся споры о сущности рабства и об относительности понятия свободы. Самое живое участие приняли в полемике и трансценденталисты. Конкордские философы рассматривали рабство не только как физическую категорию (slavery), но и как духовную (servility), причем наибольшим злом, распространенным как на Юге, так и на Севере, казалось им последнее.

В связи с проблемами аболиционизма в публицистике 1830-1840-х годов остро встал вопрос о соотношении политической целесообразности и высшей справедливости. Некоторые политики предпочитали подчинять решение проблемы рабства соображениям политической целесообразности и сохранения союза штатов. В отличие от них сторонники аболициониста У.Л. Гаррисона поносили принцип целесообразности и считали отделение от южных штатов основной задачей дня. Сходную позицию занимали в этом вопросе и трансценденталисты, признавая целесообразность понятием низшего порядка по сравнению с моральным законом. Поэтому, когда текущие события вынудили их включиться в борьбу против рабства, они отождествили дело освобождения негров с принципом высшей справедливости, призывая разорвать союз с Югом.

Если в конце 1830-х годов Торо, как и Эмерсон, придерживался весьма умеренных взглядов на необходимость немедленного освобождения чернокожих (он опасался того, что бывшие рабы не смогут сразу стать полноценными членами общества), то в 1840-х годах он отказался от этой позиции. Впервые по вопросу о рабстве Торо выступил в 1844 году в статье «Вестник свободы», опубликованной в «Дайеле». В ней Торо высказал свою симпатию одному редактору-аболиционисту, подвергшемуся нападкам Гаррисона за отказ от коллективных усилий сопротивления этому злу. При этом, Торо привлекла не сама позиция этого редактора в вопросе о рабстве, а его инакомыслие, или стремление поступать в соответствии со своими взглядами.

В следующем году появилась еще одна статья Торо, посвященная этой проблеме, «Уэнделл Филлипс в конкордском лицее». Будучи куратором лицея, где читались лекции и проводились диспуты, Торо — вместе с Эмерсоном — пригласил выступить перед конкордской публикой аболициониста Уэнделла Филлипса (1811-1884). Выступление последнего в Конкорде в 1845 году произвело на Торо неизгладимое впечатление, поскольку он говорил о необходимости гражданского неповиновения властям, провоцирующим вооруженные столкновения на границе с Мексикой. Примерно в то же время появился трактат Филлипса «Конституция — сговор с рабовладельцами», в котором была изложена программа гражданского неповиновения. Оба эти события лежат у основания теории Торо о ненасильственном сопротивлении.

Когда же через год началась война с Мексикой и произошла аннексия Техаса правительством Полка (1848), был принят закон о беглых рабах (1850), что сразу же сделало рабство острой политической проблемой. Многие из тех, кто раньше стоял в стороне, теперь вступили в борьбу. И среди них Генри Торо. В 1848 году он произнес речь «Права и обязанности личности по отношению к правительству». В следующем году Элизабет Пибоди опубликовала ее в первом (и единственном) номере журнала «Эстетик пейперс» под заглавием «Неповиновение гражданскому правительству», а в 1865 году эта речь была включена в сборник «»Янки в Канаде» и другие антирабовладельческие эссе Торо» под окончательным названием «Гражданское неповиновение».

В своем выступлении писатель не только осудил цели войны с Мексикой, но и подверг пересмотру существующие отношения личности с государством: он призвал сограждан отказаться от традиционной лояльности, которая казалась в то время чем-то само собой разумеющимся. Следуя чувству национальной гордости, люди верили в «особую миссию» Америки. Идея эта была выдвинута в 30-е годы XIX века демократами для того, чтобы оправдать колониальные захваты необходимостью продолжать «великий эксперимент свободы». Но этот патриотизм американцев незаметно для них самих перерос в шовинизм, что особенно ярко проявилось во время кризиса 1846-1848 годов.

В такой атмосфере гиперпатриотизма и массовой истерии Торо неожиданно предложил американцам начать кампанию гражданского неповиновения. Он убеждал сограждан не сотрудничать с правительством, не поддерживать его налогами, не участвовать в его военных авантюрах. Нужно было обладать большим мужеством, чтобы отважиться на такой шаг. «Если бы в этом году, — говорил он прямо с трибуны лицея, — тысяча человек отказалась платить налоги, не было бы ни насилия, ни кровопролития, какие вызовет уплата налога, которая позволит государству совершать насилие и проливать невинную кровь» (Эстетика американского романтизма. М., 1977, с. 345).

Доктрина гражданского неповиновения возлагала на каждого человека личную ответственность за происходящее вокруг, провозглашала совесть высшим моральным критерием, требовала индивидуального сопротивления злу. Слепое же повиновение закону превращало человека в простое орудием злой воли. В таких условиях Торо предложил полагаться на врожденное нравственное чувство и отказаться сотрудничать с государством, нарушающим естественные права личности. Таким образом, Торо призвал американцев к «бескровной революции», которая может совершиться, если каждый подданный государства откажет ему в своем повиновении, а чиновник откажется от своей должности.

Смелый голос даже одного человека, верил Торо, может всколыхнуть всю нацию, если его примеру последуют многие. «Я хорошо знаю, что если бы… всего десять честных людей — или даже один ЧЕСТНЫЙ человек в нашем штате Массачусетс отказался владеть рабами, вышел бы из этого сообщества и был бы за это посажен в тюрьму, это означало бы уничтожение рабства во всей Америке» (там же, с. 344-345). Государство, по мнению Торо, будет вынуждено отступить, так как не посмеет держать всех честных людей в тюрьме. Таким же образом представлял себе практику гражданского неповиновения Л.Н. Толстой, высоко ценивший данное эссе Торо. Перефразируя привычные понятия, Торо иронизировал: «При правительстве, которое несправедливо заключает в тюрьму, самое подходящее место для честного человека — в тюрьме» (там же, с. 345).

Если конституция, считал Торо, санкционировавшая рабство, нарушает врожденные права личности, допуская рабство, значит она пришла в противоречие с принципом высшей справедливости и не может более служить законом для граждан. Юридические установления, рассуждал Торо, — это закон низшего порядка по сравнению с «естественными законами», подчиняться которым — первый долг человека. Приняв такое разграничение, писатель с неизбежностью пришел к необходимости публичной проповеди нонконформизма.

С самого своего начала эссе бьет не в глаз, а в бровь: «Мне по душе девиз: «То правительство хорошо, которое правит меньше всего» (имеются в виду слова Эмерсона из второй серии его «Очерков» (1844): «Чем меньше у нас правительства, тем лучше», — прим. Г.Г.), — хотелось бы, чтобы этому следовали если не постоянно, то, как можно, чаще. Но хорошо подумав, можно сказать: «То правительство лучше всего, которое  вовсе не правит», — лично я в этом уверен. И когда люди осознают это, именно такое правительство у них и будет. В лучшем  случае, правительство всего лишь практически целесообразно, но, к сожалению, большинство правительств, если не все, — нецелесообразны. Многочисленные протесты против содержания постоянной армии заслуживают поддержки, но они должны быть выдвинуты также и против постоянной армии чиновников правительства… Нынешняя мексиканская война (речь идет о мексиканской войне 1846-1848 гг. – прим. Г.Г.), это — пример действий сравнительно немногих людей, использующих  постоянное правительство как свое орудие, потому что народ с самого начала не согласился бы на эту меру» (см. также: Новые пророки. Торо. Толстой. Ганди. Эмерсон. СПб.: Алетейя, 1996).

Критикуя американскую государственность, Торо говорил с соотечественниками на знакомом для них языке. Он заимствовал аргументы из популярных в Америке трактатов Локка, теорий общественного договора и «естественного права», закрепленных в документах Американской революции. Писатель напомнил согражданам основной принцип «общественного договора»: власть правительства «должна получить санкцию и согласие управляемых» (Эстетика американского романтизма. М., 1977, с. 356). Ссылаясь на авторитет Локка, он обосновал право отдельной личности разорвать союз с государством, вместо того, чтобы покорно следовать примеру отцов. Локк, правда, настаивал даже на праве граждан чинить вооруженное сопротивление в случае, если правительство не исполняет волю народа.

И все же Торо связывал свою доктрину гражданского неповиновения с пересмотром основных положений теории «общественного договора» Локка и Руссо, в частности принципа народовластия. Американская действительность первой половины XIX-го века противоречила мнению авторов этого договора о том, что воля большинства способна обеспечить достаточные гарантии соблюдения прав личности. Эмерсон, Купер, Лоуэлл, Кеннеди усомнились в непогрешимости коллективного разума, став свидетелями того, как конформизм, слепое подчинение мнению большинства, привел к тому, что в стране возникла «тирания мнения», явление, которое получило с легкой руки Ирвинга название «толпократии».

«Раболепное преклонение перед мнением общественным, политическим и религиозным налагает ограничения столь же реальные, как конституционные формы угнетения и подавления в других странах, где Сибирь духовного изгнания… ожидает любого, отклонившегося от своей партии или секты», — писал трансценденталист Фредерик Хедж. Вполне понятно, что в атмосфере морального конформизма неизбежно должны были появиться учения, требовавшие самостоятельности суждений, смелости мысли и действий. Именно в этом был смысл эмерсоновской доктрины «доверия к себе», придававшей духовной независимости личности значение подлинного героизма. Учение Торо о гражданском неповиновении явилось логическим развитием этой доктрины.

Торо видел ограниченность парламентской демократии, возводившей в закон волю большинства как чисто количественный принцип. Он оправдывал неподчинение этой воле тем, что она не считалась с мнением меньшинства, которое отстаивает высшие ценности и к которому он причислял и себя. Эта мысль выражена им с большой публицистической силой: «Правительство, где правит большинство, не может быть основано на справедливости даже в том ограниченном смысле, в каком ее понимают люди. Неужели невозможно такое правительство, где о правде и неправде судило бы не большинство, а совесть? Где большинство решало бы лишь те вопросы, к которым приложима мерка целесообразности? Неужели гражданин должен, хотя бы на миг или в малейшей степени, передавать свою совесть в руки законодателя? К чему тогда каждому человеку совесть?» (Эстетика американского романтизма. М., 1977, с. 336).

При всей активности общественной позиции Торо в конце 40-х годов (а он оказался радикальнее многих аболиционистов) его отношение к политической деятельности было отрицательным. Главное, считал он, — это индивидуальный протест, отказ личности морально и материально поддерживать государственное насилие. В то же время метод «моральной пропаганды» Гаррисона и Филлипса казался Торо недостаточно действенным. Вместо этого Торо хотел доказать читателям и слушателям, что всякий исправный налогоплательщик позволяет государству проливать невинную кровь и творить насилие. Теперь он рассуждал иначе, чем в 1830-е годы: для свободы, говорил он, нельзя созреть, живя в рабстве; если мы хотим достигнуть морального прогресса, нужно отпустить рабов на свободу любой ценой.

В конце 60-х годов, когда стала очевидной неизбежность вооруженного столкновения между сторонниками и противниками рабовладения, Торо пришел к оправданию насилия во имя достижения справедливости. Об этом говорят его выступления в защиту Джона Брауна, которые сыграли не последнюю роль в нравственном пробуждении нации накануне Гражданской войны.

Уже в 1857 году он высказывал сочувствие делу Брауна, вступившего в схватку со сторонниками рабовладения в Канзасе. В 1859 году, через две недели после того, как восстание Брауна в Харперс-Ферри было жестоко подавлено, а сам он брошен в тюрьму, Торо созвал жителей Конкорда на митинг и произнес перед ними «Речь в защиту Джона Брауна».

Это был откровенный вызов общественному мнению, ибо никто в те дни, даже аболиционисты, не решался открыто выступить против суда над мужественным борцом за освобождение рабов. Торо повторил свою речь 1 ноября в Бостоне и еще через два дня в Вустере. Он безуспешно пытался найти издателя, который согласился бы напечатать ее в виде брошюры. Только год спустя речь была включена в сборник Дж. Редпата «Эхо Харперс-Ферри». (Джеймс Редпат, один из сподвижников Брауна, опубликовал в 1860 году книгу «Жизнь и деятельность капитана Джона Брауна», которую посвятил Торо, Эмерсону и Филлипсу).

После полуторамесячного заключения Джон Браун был признан виновным в государственной измене и казнен. Важно отметить, что Джон Браун был первым человеком, осужденным за государственную измену в истории страны. В тот же день, 2 декабря 1859 года, конкордские трансценденталисты устроили траурный митинг, на котором выступили Эмерсон, Олкотт и Торо. Вторая речь Торо стала известна под названием «На смерть Джона Брауна». Через полгода прах Брауна был перевезен в Норт-Эльбу, штат Нью-Йорк, и захоронен рядом с могилами его близких. Торо получил приглашение выступить на церемонии, но был слишком болен, чтобы приехать. Его обращение «Последние дни Джона Брауна» было зачитано во время погребения.

В этих (последних своих) речах Генри Торо выразил свое одобрение использованию насильственных средств борьбы с рабством. Но хорошо, что он сломился не раньше. Иначе мы бы не увидели красоту его учения о «пассивном гражданском сопротивлении». И действительно, в этом (последнем) его поведении не было ничего оригинального. Неудивительно, что в людской памяти сохранился другой (первоначальный) Торо, создавший оригинальную теорию ненасильственного сопротивления. В ней проявились лучшие стороны его философского творчества и духовного наследия. И именно этим ценно все его литературное достояние. И мы все в глубоком долгу перед ним за это.

Заключение

Литературное творчество Генри Торо прочно вошло в сокровищницу мировой культуры. Первоначально Торо помог нам увидеть красоту природы и важность воплощения в жизнь идеала справедливости, побудившего его лично вести умеренный образ жизни. Но затем Мексиканская война открыла ему глаза на чудовищность рабовладения и побудила сформулировать то учение, которое со временем было названо «пассивным гражданским сопротивлением». Отмена рабства представилась ему требованием высшей справедливости, превышающей авторитет правовых оснований любого государства. Писатель не просто воззвал к совести своих современников, убеждая их сказать несправедливости «Нет!», но и подверг острой критике безнравственность молчаливого попустительства злу.

Метод, предложенный Торо, стал в XX-м веке действенным способом выражения социального протеста, будучи положен в основу борьбы за гражданские права в США, Индии, Южной Африке. В 1963 году в Бирмингеме (Алабама) сотни участников демонстраций против сегрегации, организованных Мартином Лютером Кингом, с готовностью шли в тюрьмы, как примерно за полвека до них делами индийцы в Южной Африке под руководством Мохандаса Ганди. Позже ту же тактику Ганди применил в Индии, где возглавил массовое антиколониальное движение, к тому же увенчавшееся успехом. По словам самого Ганди, Америка и Россия дали ему учителей в лице Генри Торо и Льва Толстого, у которых он нашел теоретическую основу для практики ненасильственных действий. Прозорливость философа, дар художника, гражданская ответственность писателя — все эти черты индивидуальности Торо делают его творчество достоянием не только истории, но и современности.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Solve : *
13 + 1 =