«Только одна просьба»

«Только одна просьба»

Александр Нежный

Источник: Нежный А. Nimbus. Повесть о докторе Гаазе. М.: Рудомино, 2013, с. 428-432.

Федор Петрович вздохнул и велел просить. Тотчас перед доктором Гаазом предстал господин располагающей наружности — невысокий, склонный к полноте, чему был неоспоримым свидетелем заметный под сюртуком и жилетом округлый животик, с полными, румяными, хорошо выбритыми щеками и с умным, но ни в коем случае не надменным взглядом светлых глаз. Одет он был превосходно — Федор Петрович даже припомнить не мог, где и когда он мог видеть господина, похожего на картинку с выставки.

Сказать ли о его брюках, светло-серых, в едва заметную полоску? О коричневых ботинках на каблуках с черными широкими носками? О сюртуке благородного темного, но отнюдь не черного цвета? О жилете в тон сюртука, но как бы чуть посветлее? О полотняной и, как видно, хорошо накрахмаленной рубашке со стоячим воротником, перехваченным широким мягким галстуком, заколотым булавкой? О лайковых светло-желтых перчатках, плотно облегавших руки? И наконец, о серой, пожалуй, чуть с дымком, шляпе, которую господин Непряев, получив приглашение садиться, положил себе на колени?

Федор Петрович искренне любовался приятным гостем, даже забыв, что перед ним — сыщик, то бишь человек, занимающийся распутыванием всевозможных темных делишек, преступлений и даже убийств; гость, в свою очередь, с чрезвычайной доброжелательностью глядел на доктора Гааза, на его лысую, покрытую каким-то младенческим, светло-рыжим пухом голову без неизменного парика, на его халат темно-синего бархата, за три года порядком вытершийся, и старые шлепанцы.

— У вас в руках перо, — с улыбкой заметил господин Непряев, — я вам помешал.

— Милостивый государь, Авксентий Петрович, моим главным собеседником была вечность. Она столько лет ждала меня, что, я надеюсь, потерпит еще немного.

— Вечность? — Авксентий Петрович удивленно поднял брови. — Осмелюсь ли предположить, что кроме трудов по части медицины вы состоите в содружестве по крайней мере с пятью музами?

Федор Петрович засмеялся.

— Я дружу всего лишь с одной — Уранией. — Тут он указал на телескоп. — Вечности же я адресую всего лишь мое завещание, хотя, с другой стороны, оно одолевает меня заботами вполне житейскими.

Господин Непряев вежливо взглянул на телескоп, после чего учтиво склонил голову и заметил, что благоразумие требует от нас во всякую минуту нашей жизни быть готовым покинуть ее. Важно при этом наше духовное состояние; но следует также подумать и о том, как распорядиться благоприобретенным имуществом, не ущемив при этом интересы и самолюбие родных и близких.

При этом он пожелал Федору Петровичу еще долгих лет жизни, о жертвенном благородстве которой наслышаны очень и очень многие. По роду своих занятий он не раз сталкивался с сюжетами, к которым — будь они воплощены на театре или в прозе — наша взыскательная публика отнеслась бы как к неудачной выдумке. Был один лихой малый, каких еще поискать. Разбойник, злодей, пробы ставить некуда, три года за ним охотились, поймали, и на допросе вдруг, представьте, спрашивает: «А вы святого доктора Федора Петровича знаете?» Надо ли говорить, сколь сильное недоумение вызвало имя почтеннейшего человека, прозвучавшее из уст этого злодея! Какое, позвольте спросить, отношение имеет этот душегуб — а на нем три по крайней мере убийства — к господину доктору Гаазу?

Хотя Авксентий Петрович, будучи любителем провинции и тишины, проживает в Коломне, в собственном доме, и по весне ходит к Москва-реке слушать соловьев, однако наслаждаться прелестями тамошнего житья-бытья ему выпадает нечасто. Все в разъездах. Недавно был в Петербурге, ездил в Киев, навещал Тамбов, городишко прескверный, ну и, само собой, частый гость в Москве.

О Федоре же Петровиче не только наслышан, но и имеет общих с ним знакомых, Андрея Ивановича Поля, например, с которым однажды консультировался по хирургической части. Нет, нет. Никакой операции. Речь шла о способе нанесения поранения, отправившего к праотцам молодого человека во цвете лет. Само собой, господин Непряев спросил у преступника, по какой причине он вспомнил доктора Гааза? И верите ли, тот, не моргнув глазом, отвечает: а я его грабил. Как грабил?! Где?! Когда?!

Федор Петрович молча улыбался.

— Ага, — приметив его улыбку, улыбнулся и Авксентий Петрович. — Чую, не врал мой разбойничек. Не врал, Федор Петрович?

— Weiter, weiter[Дальше, дальше (нем.)], — сказал Гааз.

— Ну, дальше, так дальше.

А дальше в повествовании Авксентия Петровича возникла зимняя морозная ночь тому назад этак лет десять, одинокий пожилой господин, спешащий по пустым, будто вымершим стогнам Москвы, со стражниками, более согревающимися в своих будках, у печек, чем наблюдающими за порядком, и трое лихих молодцев, берущих нашего господина на гоп-стоп, иными же словами — предъявляющих ему перо и снимающих с него шубу.

— Перо? — удивился Гааз. — Они мне ничего не писали, только говорили — давай шубу.

— Перо на их языке — это нож.

— О, нет, никакого ножа, потому что я сразу сказал, что буду снимать… Я говорил также: братцы, это старая волчья шуба, но если вам холодно — берите. Только одна просьба. Я — доктор, меня срочно позвали к больному, тут неподалеку. Если я пойду без шубы, я простужусь, заболею и не смогу никому помочь. Поэтому проводите меня до дверей, где я сниму шубу и передам ее вам.

В светлых умных глазах господина Непряева вовсю играла улыбка.

— И проводили?

— Ну да, — отчего-то смущаясь, подтвердил Федор Петрович. — До самых дверей.

— Ах, Федор Петрович! — засмеялся господин Непряев. — Мне мой разбойничек рассказывал куда интересней!

— В самом деле? — невинно осведомился Гааз.

Господин Непряев кивнул.

— В самом деле.

Подчеркивая, что не добавляет от себя ни единого слова, он нарисовал в высшей степени трогательную картину обращения лихих людей в кающихся грешников. До всех троих как-то разом дошло, что человек, с которого они намеревались снять шубу, это почитаемый всей нищей, арестантской, бесприютной Москвой доктор Гааз, единственный, может быть, ее заступник, милостивец и лекарь. «Ах, ты! — вскричали они, падая на колени. — Федор Петрович! Ты что ж нам сразу не признался?! Чуть в грех не ввел». Заметим попутно, что ободрать как липку ничем не приметного обывателя для них не грех; доктор же Гааз в их сознании — некто неприкасаемый, нечто вроде табу, святая икона, перед которой следует опускаться на колени.

— Вы, голубчик, как-то уж слишком, — буркнул Федор Петрович.

Опять нарастала боль, и он думал, когда же этот симпатичный господин объявит о цели своего визита.

— Какое там слишком! — воскликнул господин Непряев. — Это ведь Россия, mein teuerer Herr Haas[Мой дорогой господин Гааз (нем.)], страна, где нет середины и где сходятся все противоположности. И уж позвольте…

Они не только дождались, пока доктор осмотрит больного, но и проводили его в обратный путь, сказав, что береженого Бог бережет. Кроме нас сей ночью разве мало бродит по Москве всякого рода лихих людей? А на прощание дали нерушимое слово покончить со своим преступным ремеслом. Один из них, как мы знаем, слова не сдержал. А другие? Ходили слухи, что раскаявшиеся разбойники поступили санитарами в Полицейскую больницу. Есть у нас в России любимая народом песня про Кудеяра-разбойника, который много пролил невинной кровушки, однако затем раскаялся, уверовал и ушел в монастырь. Эта история в таком же роде, не так ли?

Боль усилилась. Федор Петрович зябко повел плечами и коротко ответил:

— Нет. Я их больше не видел.

— Увы. — Авксентий Петрович стянул с рук перчатки и положил их на колени, возле шляпы. — Недаром я не склонен доверять сказкам со счастливым концом. Впрочем, — с тонкой улыбкой прибавил он, — бывают и исключения…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Solve : *
38 ⁄ 19 =