«В них не найдешь… войны»

«В них не найдешь… войны»

Виктор Тростников

Источник: Тростников В.Н. Быть русскими – наша судьба. М.: Грифон, 2015. Глава 14. Война издали и вблизи.

Каждая наука интересуется своим чётко очерченным предметом. Химия изучает, как атомы соединяются в молекулы; геология – из каких минералов состоит земная кора и каково происхождение этих минералов; история вглядывается в прошлое и восстанавливает картину происходивших в нём событий; и так далее. Но имеются две отрасли человеческого познания, которые ставят своей целью понять сразу всё сущее, – религия и философия.

Есть такой вид головоломок: тебе называют две вещи и спрашивают: что между ними общего и чем они различаются? Если назовут религию и философию, ответ очень прост: общее между ними – претензия на универсальность своих истин, а различаются они тем, что религия приходит к своим истинам преимущественно через Откровение, а философия – преимущественно с помощью тех познавательных способностей, которые даны человеку от природы, – ума, интуиции, логического рассуждения, наблюдений и их обобщения.

Желая охватить всё, и религия, и философия должны разложить это «всё» по полочкам, чтобы затем изучать содержание каждой полочки отдельно – так в них появляются разделы. В религии это космология (отвечает на вопрос, как устроен мир), космогония (откуда мир взялся), богословие (каковы свойства Бога), антропология (в чём сущность человека), гносеология (теория познания), эсхатология (учение о конце мира), сотериология (учит, как обрести посмертное блаженство) и некоторые другие. В философии почти те же разделы, кроме богословия и сотериологии. Но вот что удивительно: ни в первом виде универсального познания, ни во втором нет особого раздела, посвящённого изучению феномена войны.

Это действительно странно, ибо война занимает громадное место в жизни человечества и, более того, является неотъемлемой частью самого его существования. Историческая наука признаёт это и выделяет особую, очень важную дисциплину – военную историю. А религия и философия если и затрагивают тему войны, то лишь в контексте исследования каких-то других вопросов. Нет богословия войны, нет и философии войны.

Неужели в этом грандиозном, серьёзнейшем, подлинно космическом явлении нет никакой мистики и никакой метафизики? Есть, конечно, и то и другое – это очевидно. И всё же невозможно предположить, что на протяжении тысячелетий пытливые мыслители не сосредоточили своё внимание на войне как на особой богословской или философской категории просто по недосмотру. Не нам с вами учить этих мудрецов – наверняка у них для этого была причина. Каким же таким свойством обладает война, из-за которого из неё не получается философская категория?

У нас есть очень простой способ понять это: вспомнить Великую Отечественную войну 1941–1945 годов. Она идеально подходит для анализа. Во-первых, она велась сравнительно недавно, и живая память о ней хорошо сохранилась в нашем поколении – у людей постарше по личному опыту, а у тех, кто родился уже после ее окончания, по рассказам родителей и других непосредственных свидетелей и очевидцев. С другой стороны, после неё прошло уже достаточно времени, так что непосредственно вызванные ею страсти, мешающие объективному восприятию, уже улеглись, и в неё можно вглядываться трезвым взглядом. И вот ещё что: это была такая масштабная война, что все характеристики этой специфической формы коллективного существования должны присутствовать в ней в полном объёме. В общем, материал богатейший, остаётся его осмыслить.

Но вот какая незадача: как только приступаешь к такому осмыслению, обнаруживается отсутствие его предмета. В самом деле: им должна быть война, а её сейчас нет. Мы ставим своей целью уловить метафизическую сущность феномена войны иными словами, понять, какой стала Россия на тот период, когда шла война с фашистской Германией, как повлиял на неё дух войны, как изменилось отношение людей друг к другу и к окружающему в этом грозовом силовом поле, какой сделалась вся атмосфера народного бытия. Но этой атмосферы уже не существует, как же мы можем её исследовать? Если сравнить с грозой, можно сказать: замеры электрических потенциалов, яркости вспышек молний и громкости раскатов грома можно делать только во время грозы, а не после неё.

Не помогут нам ни обширная литература о войне, ни мемуары, ни устные рассказы тех, кто застал это время. Ведь это всё — «воспоминания», а психологам хорошо известно, как искусно человеческая память фильтрует накопившееся в ней содержание: неприятное старается выбросить, а хорошее представляет очень хорошим. Замечено также, что, когда человек часто рассказывает о каком-то виденном им событии, рассказ постепенно обрастает всё новыми подробностями, делающими его более занимательным. Даже отчёту по свежим следам нельзя доверять полностью. Следователи отмечают: при допросе свидетелей о только что случившемся показания бывают очень разными: каждый интерпретирует виденное по-своему.

В общем, чтобы почувствовать подлинный запах войны, надо было бы сесть на уэдлсовскую машину времени и отправиться в Россию 1943 года. Но этому препятствуют законы мироздания. И всё же у нас остаётся шанс: следует ознакомиться с тем, что написано непосредственно во время войны, – это уже не воспоминания, а прямой отзвук происходившего. Художественное изображение военного времени должно быть отвергнуто сразу: искусство тогда служило делу победы, поэтому изображало наших героями, а немцев уродами и трусами, и правильно делало, ибо во что бы то ни стало надо было поднимать дух народа.

Брать сводки Информбюро? Они тоже, мягко говоря, «корректировались» с той же целью поднятия духа. Но дело даже не в этом. Сводки – это цифры, а цифры способны передавать только количественную сторону явлений, а нам необходимо понять качественную сторону феномена войны, ибо без этого от нас ускользнёт её метафизическая сущность. Нам надо узнать не сколько живой силы и техники врага уничтожили наши воины на фронте и сколько танков и самолётов произвели трудящиеся в тылу, а то, как жили и те и другие, а вернее, чем они жили, какими людьми были в этот период и каким воспринимали вступивший в фазу войны окружающий мир. А это внутреннее видение мира тех лет (которое с философской точки зрения и есть сам мир, так он конструируется этим видением) если где и сохраняется, то только в частной переписке и в дневниках, где нет надобности ничего приукрашивать или выдумывать.

Разыскать эти документы не так просто – за шестьдесят лет они почти все пропали. Но все же у кого-то эти пожелтевшие странички и весточки в треугольных конвертах чудом уцелели. Знакомство с этими источниками вначале вызывает сильное разочарование. Ничего яркого, ничего героического, никакой патетики, всё сухо и обыденно, читать это довольно скучно. С фронта пишут чаще всего, что были сильные бои, сейчас затишье, но говорят, скоро снова начнутся операции. Почти в каждом солдатском письме успокоительная фраза «Я здоров, чувствую себя хорошо, ребята в моём подразделении хорошие». Сообщения о гибели кого-то из друзей чрезвычайно редки. Есть письма, в которых описываются красоты мест, в которые завела солдатская судьба. И, конечно, расспросы о том, «как там у вас».

Письма из тыла на фронт более разнообразны по тематике. Васеньку приняли в ученики токаря на военный завод, теперь он получает рабочую карточку, нам стало легче. Картошка хорошая уродилась. Наташе справили зимнее пальто, а то она мёрзла. Кузя уже подрос, такой сообразительный, любит играть с котёнком, а то возьмёт твою фотографию, скажет «папочка» и поцелует её. Саня приспособился рыбу удить, часто варим уху. В лесу полно грибов и ягод, да ходить некогда, может, в воскресенье всё-таки выберемся… Много всякой всячины в этих бесхитростных посланиях, одного в них не найдёшь, сколько ни ищи, – войны.

Когда вдумаешься в этот поразительный, почти невероятный факт, первое разочарование сменяется волнением, сопутствующим всякому большому и неожиданному открытию. Оказывается, великая война, которая кардинально изменила внешние условия существования нашего народа, совершенно не повлияла на протекание сокровенной его жизни, жизни духа, который один только животворит и выстраивает смыслы всего воспринимаемого в категориях пространства и времени так, как он к этому приучен за многие века существования своей цивилизации. А русский дух особенно животворный.

Чего только не было в нашей истории! Были мы улусом Золотой Орды, была наша Церковь епархией Константинопольского патриархата, было Смутное время, а скорее безвременье, были десятки жестоких войн, было великое княжество, было царство, была империя, была революция, Гражданская война и разруха, был Сталин, было безбожие. Если подходить формально, правильно будет сказать, что не менее пяти разных государств сменили друг друга на нашей земле. Но формальные признаки нужны только тому, кто ничего в этом не смыслит, а мы-то знаем, что всё это время жили в одной стране – в России, которая по своему метафизическому типу оставалась одной и той же. Так что в XXI веке мы с вами находимся в той же самой среде обитания, в которой находились наши предки в XV веке во времена Василия Тёмного. Как это может быть?

Очень просто. Давайте на минуту отвлечемся от жизни людей и обратимся к жизни животных. Возьмем паука-крестовика. Он может поселиться где угодно: в амбаре, в гараже, над окном сторожки, под навесом беседки, на стволе старого тополя. Можно ли говорить, что крестовики, оказавшиеся в столь разных условиях, живут в разных мирах? Разумеется, нельзя: все они живут в одной и той же среде обитания, в одном и том же мире, поскольку этой средой, этим окружающим миром является для них паутина, которую они выпускают из себя, и, как утверждают энтомологи, её структуры совершенно не зависят от того, куда крестовик её прилепляет.

Так и люди. Немцы, переселившиеся при Екатерине Второй в Поволжье, сделали из отведённых им уездов маленькую Германию, а русские белогвардейцы, размещённые по ходатайству Лиги Наций на Галлиполийском побережье Турции, сделали из Галлиполи миниатюрную Россию. Но в отличие от паука человек не может создать свою среду обитания в одиночку, её делает не «я», как ошибочно думали Кант и Фихте, а исключительно «Мы». А так сравнение очень удачное (оно принадлежит Фрэнсису Бэкону): крестовик создаёт для себя одну паутину, на которой живет, тарантул – другую; немцы, в том случае, когда образуют компактную и достаточно многочисленную группу, ткут вокруг себя Германию, русские – Россию.

Так становится понятным, почему философы не выделяют в своей науке особого раздела «метафизика войны». Во время войны, и на фронте, и в тылу, человек живёт той же внутренней жизнью, что и в мирное время: так же старается сохранить здоровье и жизнь, хотя теперь это труднее, так же следит за своей внешностью и опрятностью одежды, так же влюбляется, хотя теперь для этого меньше возможностей, так же острит и подмигивает, так же рассказывает анекдоты, так же остро улавливает иерархию того общества, в котором оказывается, и находит в нём свое место, понимая, с кем надо говорить любезно, а кому можно ответить сквозь зубы. Да, идёт война, я стреляю во врагов, а они стреляют в меня, но разве это имеет какое-то принципиальное значение для тайной жизни моего глубоко запрятанного «я» и для его мироощущения?

Если вам так уж необходима «философия войны», вы можете найти её в «Севастопольских рассказах» Льва Толстого. Она заключается в том, что в войне нет чего-то особенного, что участвовать в ней всё равно что поехать в командировку. Вот какую зарисовку он сделал, находясь в осаждённом героически сопротивлявшемся городе, где смерть ежедневно косила десятки людей и никто не знал, кто будет следующим.

«– Чёрт возьми, как нынче у нас плохо! – говорит басом белобрысенький, безусый морской офицерик в зелёном вязаном шарфе.

– Где у нас? – спрашивает его другой.

– На четвёртом бастионе, – отвечает молоденький офицер, и вы непременно с большим вниманием и даже с некоторым уважением посмотрите на белобрысенького офицера при словах «на четвёртом бастионе». Его слишком большая развязность, размахивание руками, громкий смех и голос, казавшиеся вам нахальством, покажутся тем особенным бретёрским настроением духа, которое приобретают иные очень молодые люди после опасности; но всё-таки вы подумаете, что он станет вам рассказывать, как плохо на четвёртом бастионе от бомб и пуль: ничуть не бывало! Плохо от того, что грязно. «Пройти на батарею нельзя», – скажет он, показывая на сапоги, выше икор покрытые грязью. «А у меня нынче лучшего комендора убили, прямо в лоб влепило», – скажет другой. – «Кого это? Митюхина? – Нет… Да что, дадут ли мне телятины? Вот канальи! – прибавит к трактирному слуге. – Не Митюхина, а Абросимова. Молодец такой – в шести вылазках был».

Крымскую войну и Великую Отечественную разделяют три поколения. Эти войны несоизмеримы ни по напряжению сил, ни по числу людей, в них вовлечённых, ни по значению для судьбы того, что стояло на карте. Но качественно они воспринимались русским народом одинаково. В самом пекле битвы с вермахтом, например в Сталинграде, какой-нибудь безусый лейтенантик мог так же, как персонажи Толстого, пожаловаться на то, что у него в окопе грязно, и прибавить нечто такое, от чего все вокруг повалятся со смеху. Пойти воевать для русского человека означало: начать жить на войне.

Такая жизнь создает массу личных проблем (среди которых – разлука, постоянная угроза жизни, недоедание, бытовые неудобства и т. п.), но каждый для себя решал их в индивидуальном порядке, проблемы же войны как явления ни у кого не возникало – её народ целиком препоручил государству, а ещё конкретнее – олицетворяющему государство Сталину. И был совершенно уверен в том, что он эту проблему решит, враг будет разбит и победа будет за нами. В этом надо видеть блестящее подтверждение прозорливости Константина Аксакова, сказавшего: «Русский народ государствовать не хочет».

А что он хочет, устраняясь от прямого участия в государственных делах, которого так домогаются граждане западных стран, чуть что выходящие на демонстрации с криками и лозунгами? Аксаков продолжает: он хочет сохранить для себя «жизнь мирную духа». Да, наш народ миролюбив, он один из самых миролюбивых народов на свете, и мы об этом уже говорили. Итак, можно констатировать две вещи: русский народ не хочет государствовать и русский народ не хочет воевать. Но из этих посылок по законам диалектики вытекает с виду парадоксальное утверждение, однако полностью соответствующее историческим фактам: русские – нация государственников и русские – нация бойцов.

Логика тут, в общем, довольно понятная. Не желая государствовать сам, русский народ отдает это суетное и грязное занятие в одни крепкие руки, и так возникает сильное государство. То же самое и с войнами. Противореча мирному духу нашего народа, они всегда ему нежелательны («Главное, чтобы не было войны» – говорят простые люди), всегда являются для него вызовом. На этот вызов, в принципе, можно ответить двумя способами. Первый способ состоит в том, чтобы разжигать в себе жажду убивать врагов, поддерживать культ отчаянной храбрости, бравировать своим презрением к смерти и к противнику, выскакивая из окопа на бруствер, считать самым страшным оскорблением, которое может смыть только дуэль, слово «трус».

Такой вид психологической подготовки к войне был взят на вооружение средневековым рыцарством, от которого (через варягов) перешёл и к русскому служилому дворянству вплоть до XVIII–XIX веков. Для войн, на которых всё решалось наемниками и профессионалами, он был достаточно эффективным и исправно работал на протяжении многих столетий. Но он неизбежно был связан с неоправданным риском, на который толкало воспитанное в воинском сословии тщеславие. Вспомните, как погиб такой дельный офицер, способный принести отечеству ещё немало пользы, как князь Андрей Болконский из «Войны и мира»: перед ним шипела готовая взорваться граната, а он счёл трусостью броситься на землю и продолжал стоять. Что ни говорите, такое представление об офицерской чести нельзя не назвать абсурдным.

Однако на вызов войны можно ответить совсем по-другому: считать её суровой необходимостью, которую нужно как-то пережить, не изменяя при этом самому себе и оставаясь в глубине души таким же миролюбивым человеком, каким был до начала войны. С этой точки зрения война есть не что иное, как специфическая форма тяжёлого труда, связанная с повышенной опасностью и с разлукой с домашними. Именно так смотрел на Великую Отечественную войну русский народ, и он был совершенно прав. Ведь в ходе этой войны нашим солдатам основное время приходилось отдавать не перестрелкам с противником или рукопашным схваткам, а вытаскиванию из грязи орудий, рытью окопов и землянок, ползанию по-пластунски в разведку, оборудованию командных пунктов и блиндажей, наведению переправ. Труды и труды, как говорили прежде на Руси, «тягло», которое надо тянуть не жалуясь.

А как же смерть, символ войны, что о смерти? О ней русский солдат сказал словами песни, не важно кем сочинённой, но мгновенно ставшей всенародной: «Ты теперь далеко-далеко, между нами снега и снега, до тебя мне дойти нелегко, а до смерти – четыре шага». Сухая констатация факта: четыре шага до смерти. И всё. Что о ней думать и рассуждать? Думает солдат о другом, о том же, о чём думал в мирное время, – «о твоей негасимой любви». И ради этой любви не будет солдат зря рисковать жизнью, демонстрировать своё бесстрашие, будет накрывать землянку двумя накатами и без нужды из неё не высовываться.

Сказав об одной песне военных лет, невозможно на этом остановиться. Мы говорили о том, что единственным достоверным источником, который позволяет понять, чем была для нас война на самом деле, то есть какова была война во время войны, а не до и после неё, являются письма простых людей, написанные в те годы, но к нему надо добавить ещё один источник: военные песни. В них пела душа воюющего со смертельным врагом русского народа, и они точнее любого барометра показывали состояние его души, а значит, по ним можно судить, каким был русский народ во время той страшной войны, в каком мире он тогда существовал. И когда вслушиваешься и вдумываешься в эти прекрасные, несравненные по красоте, душевности и выразительности песни, обнаруживаешь такую удивительную вещь, в которую сначала трудно поверить: в них почти ничего не говорится о войне!

Очень много места уделяется в них воспоминаниям о мирном, довоенном времени. Эти песни были нужны солдату, чтобы перенестись в не потревоженную врагом Россию, воспроизвести её в блиндаже и продолжать жить в ней так же, как и раньше:

Под этот вальс весенним днём Ходили мы на круг, Под этот вальс в краю родном Любили мы подруг, Под этот вальс ловили мы Очей любимых свет, Под этот вальс грустили мы, Когда подруги нет.

Или другая очень популярная песня:

Но теперь будто снова Я у дома родного. В этом зале пустом мы танцуем вдвоём, Так скажите хоть слово, сам не знаю о чём.

И, наконец, песня Никиты Богословского из кинофильма «Два бойца», которая буквально всколыхнула всю Россию и на фронте и в тылу:

Шаланды, полные кефали, В Одессу Костя приводил…

Всё то, что сегодня именуется «шлягерами» и «хитами», не производит и сотой доли того эффекта, который произвела эта песня в самый разгар войны, в сорок третьем году. Все списывали друг у друга её слова, все напевали её и себе под нос, и громко и хором. Столь фантастической популярностью пользовалась когда-то разве лишь «Каховка». И секрет такой популярности понятен. Она на минуту возвращала русских людей в ту давнюю мирную Россию, без которой они не могут жить, чтобы создать даже под артобстрелом родную и привычную среду обитания и продолжать в ней существовать. Это была песня о мирном времени, но все ощущали её как военную песню; она не переносила нас в прошлое, а переносила прошлое в войну, делала его настоящим.

Более ощутимо присутствует война в другой любимой народом песне «Вечер на рейде» (композитор Соловьёв-Седой), но и в ней ни слова не говорится о сражении, так что, в сущности, она могла бы быть и песней мирного времени:

Споёмте, друзья, ведь завтра в поход, Уйдём в предрассветный туман…

Слово «поход» сказано. Но походы бывают разные – не только военные, но и исследовательские, испытательные, учебные и так далее. В какой поход пойдут здесь, не уточняется. И это правильно, это и делает песню гениальной, такой, какая была нужна в то время. Мы пойдем на встречу с немецкими военными моряками, одними из лучших в мире, чтобы вступить с ними в бой, но об этом не надо сейчас говорить. Пусть всё будет так, будто мы идём в безопасный учебный поход, в какие ходят в мирное время, потому что нам необходимо восстановить атмосферу мирного времени и наполнить ею наши лёгкие: мы же мирные люди, и она нам необходима. А когда пробьёт час сражения, будем думать о том, как лучше сражаться.

Сколько ни ищите, вы не найдёте среди военных песен таких, которые были бы проникнуты пафосом битвы, воспевали бы персональный подвиг какого-нибудь героя, упивались бы тем, что он переколотил столько-то фашистов. Может быть, подобные песни и сочинялись, но они не удерживались, не становились массовыми и любимыми. Разумеется, были песни, призывающие уничтожать врага, но призывали они к этому в самом общем, можно сказать, политическом смысле: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой с фашистской силой тёмною, с проклятою ордой» или «Нерушимой стеной, обороной стальной сокрушим, уничтожим врага» (первая – Александров, вторая – Мокроусов). Сражения упоминаются тоже лаконично, отмечается лишь сам факт того, что они были. «С боем взяли город Брянск, город весь прошли» или «Шли тогда упорные, тяжёлые бои» (песня «Днем и ночью», поют Леонид и Эдит Утёсовы).

Как мы видим, военные песни подтверждают то, что говорят и военные письма и дневники: воюющая Россия – это то же самое, что и трудовая Россия, поскольку война для русских – это очень тяжёлая и рискованная форма труда, весьма нежелательная, но иногда совершенно необходимая. И во время войны внутренняя, сокровенная жизнь русского человека не только не претерпела каких-то качественных изменений по сравнению с внутренней жизнью довоенного времени, но, оставшись по своей специфике той же самой, возможно, стала ещё более обострённой и интенсивной. Это отразилось в особой проникновенности и лиричности военных песен – военных по времени, но не по тематике.

«Синеглазая рать германцев» когда-то сокрушила Римскую империю. В двадцатом веке, предварительно поставив на колени Европу, она обрушилась на нас и была нами сокрушена. Почему мы победили такого страшного врага? Военные корреспонденты любили писать о массовом героизме в рядах советских воинов. Но геройские подвиги – удел отдельных смельчаков, и в масштабной войне ими дело решить невозможно. Времена, когда Наполеон, выскочив под пулями на Аркольский мост, решил судьбу кампании, прошли. Мы выиграли войну по другой причине. Отдав, прямо по Аксакову, всю полноту государственной и военной власти в один адрес, народ наш приготовился исполнять все повинности, которые будут на него возложены, не обсуждая, насколько они соизмеримы его силам. Он знал, что если в самых тяжёлых условиях останется внутренне русским народом, то все внешние трудности будут преодолены. Он оставался им и поэтому всё преодолел.

Мы не сокрушили немецкую рать, это слово не совсем правильно, мы оказались выносливее, неприхотливее, жилистее, мы были верными самим себе, покладистыми, менее заносчивыми, умели пошутить и посмеяться в самых несмешных обстоятельствах, и, хотя немцы были соотечественниками великих философов Канта и Гегеля, мы относились к войне более философски, чем они, – как относился к ней Маяковский, сказавший: «Нам не с чего радоваться, но нечего грустить. Бурна вода истории. Угрозы и войну мы взрежем на просторе, как режет киль волну». Впрочем, о причинах нашей победы лучше и точнее всех сказал тот человек, который привёл нас к победе. На банкете в Кремле 25 мая 1945 года он произнес поразительную речь:

«Я, как представитель нашего советского правительства, хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, русского народа… У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала, покидая родные нам сёла и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Карело-Финской республики, потому что не было другого выхода. Какой-нибудь другой народ мог сказать: вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Это могло случиться, имейте в виду!

Но русский народ на это не пошёл. Русский народ не пошёл на компромисс, он оказал безграничное доверие нашему правительству. Повторяю, у нас были ошибки, первые два года наша армия вынуждена была отступать, выходило так, что не овладели событиями, не совладали с создавшимся положением. Однако русский народ верил, терпел, выжидал и надеялся, что мы всё-таки с событиями справимся. Вот за это доверие нашему правительству, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое!»

Приведённый текст представляет собой стенограмму живой речи вождя. В газетном варианте он появился уже причесанным и не таким откровенным. А потом много лет вообще замалчивался. Но слово не воробей, и оно вылетело. Опьянённый победой, а может быть, и бокалом шампанского, Верховный главнокомандующий расчувствовался и сказал то, что думал. Это для нас большая удача. Его удивительный тост, так не похожий на всё остальное, что он говорил и писал, открывает нам новую грань этой сложной личности, показывая, что Сталин был не только политиком, но и философом, которому хватило ума хоть под старость вплотную подойти к истине.

И в этом прозрении он в своём ближайшем окружении был одинок. Все его соратники, задавая тон прессе, кричали в те дни: победа Советского Союза над фашистской Германией доказывает преимущество социализма над капитализмом, она одержана потому, что Октябрьская революция позволила нам провести индустриализацию и коллективизацию, поднять экономику и т. д. и т. п. Этому учил их Сталин, и они повторяли его выученные наизусть утверждения. И когда он на торжественном вечере в Кремле поднял бокал, все ждали повторения и развития этой мысли. А учитель их буквально огорошил: он не только не сказал ни слова о социализме, но вообще обошёл политику, будто это тема второстепенная по сравнению с чем-то более важным. И он действительно сказал о более важном, о настоящей причине нашей победы. Вместо темы противостояния общественно-политических систем в его устах прозвучала фактически тема противоборства цивилизаций, и нашу победу он объяснил превосходством Русской Православной цивилизации над протестантской, ибо она выработала более качественный, более прочный человеческий материал.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Solve : *
14 ⁄ 7 =